Привлекательность счастья состоит в его недостижимости

МОСКВА (ИА Реалист). Будем когда-то счастливы? Нет. Среди многих мифов, порожденных цивилизацией Старого Света и активно взятых на вооружение Новым Светом, это миф о том, что можно стать счастливым. Протестантизм стал комфортной религией счастливых людей, разрешая все, что прежде портило человеку жизнь, примирил его со своими слабостями и недостатками. Ведь если апостол Павел учил нас принимать друг друга такими, какими нас принял Христос, то почему я сам не могу принять себя таким и успокоиться?

С возникновением «философии потребления» возник механизм создания счастья, возможности для буквального исчисления его количества, качества и объема. Из жизни теперь устранялось все, что могло омрачить чувство счастья и постепенно попытки противостоять счастью, отказ от стремления к нему стали рассматриваться как внутреннее диссидентство, антисоциальное сопротивление системообразующим принципам, поскольку постулат «счастье как главная цель» осмысляло жизнь и стимулировало повседневную деятельность. В результате быть счастливым стало обязанностью. В «Декларации независимости» США «стремление к счастью» фактически становится гражданским долгом.

На превратившийся в ритуальный вопрос «как дела?» человек Запада обязан ответить «хорошо». Попытка поделиться своими проблемами, пороптать и пожаловаться будет воспринята как грубейшее нарушение правил, ибо твое дело — только твое дело. Работодатели стараются не принимать на работу тех, кто жалуется на то, что недостаточно счастлив. Неудивительно, что, согласно результатам опроса в середине 1990-х среди французов несчастливыми себя считали только 25%, среди англичан 1%, а несчастливых американцев не существовало вообще.

В России всегда не только существовало понимание, что счастье недостижимо, напротив, амбивалентность общественного сознания, антиномизм национального менталитета порождали парадоксальную мысль, что «для счастия души, поверьте мне, друзья, иль слишком мало всех иль одного довольно». Мечта о грандиозном всеобщем счастье, выраженная в самых разных формах — от Москвы, как Третьего Рима до коммунистической утопии — и которого никогда не будет, считалась естественной и нормальной. Наш человек считал, что он не обязан быть счастливым: если человек знает, зачем он живет, ему не важно, как он живет. Шекспир у Достоевского выше сапогов, а человек у Горького выше сытости. Но мечта о недостижимом счастье была необходима. Необходима как средство, инструмент, взяв который силой воображения, можно было дорисовать, достроить неказистую, примитивную, скучную повседневность. То есть счастье подразумевалось, а не давалось в ощущениях. Крупицы огромного, надмирного счастья неизбежно возникали в каждом деле, поступке человека, если жизнь человека была подчинена какой-то великой цели.

Именно поэтому тоска от неудовлетворенности жизнью, глубокие душевные страдания не прекращались и тогда, когда Россия переживала периоды мощного подъема. Россия на рубеже XIX-XX веков одно из самых богатых и благополучных государств Европы, стоящая в преддверии серебряного века, а чеховские интеллигенты мечутся, горько вздыхают «за что страдаем?» и в сумерках мечтают о том, что «мы отдохнем и увидим небо в алмазах».

Религиозный смысл советской цивилизации также состоял в том, чтобы идеей о счастье осмыслить, осчастливить сложную и трудную повседневность. И это удалось. Поэтому немцы, боровшиеся за комфорт для Германии, не могли победить советских людей, боровшихся за счастье всего мира. При этом мало кто верил, что коммунизм на земле, как и Царство Божие, возможен, но, как и во все времена, привлекательность счастья состояла, главным образом, в его недостижимости, что вполне укладывалось в ту самую антиномичность национального сознания.

Борис Якеменко — заместитель директора Центра исторической экспертизы при РУДН