«Трансфер власти уже невозможен»: Илья Гращенков о том, во что преобразуется система после Владимира Путина

МОСКВА (ИА Реалист). Директор Центра развития региональной политики Илья Гращенков рассуждает в интервью ИА Реалист о будущем отношений России и Европы, переговорном треке Москвы и Вашингтона, ограничениях «разворота на Восток», постпутинском транзите, кризисе партийной системы, кадровом голоде и роли человеческой инфраструктуры в современном государстве.

Политолог говорит о моменте, когда старая модель управления исчерпала себя, а новая ещё не сложилась. В этом промежутке — конфликт идеологий, конкуренция «принцев крови» и технократов. По словам Гращенкова, страна находится в поиске — между архаичным мессианством и прагматичным возвращением к конституционной норме. И от того, какой вектор возобладает, зависит не только будущее политической системы, но и способность России оставаться субъектом, а не объектом мировой игры.

В своих интервью вы неоднократно говорили об «открывающемся окне возможностей для нормализации отношений России и Европы». Вы упоминали, что в России есть «конструктивные силы», которые могли бы стать драйвером этого процесса. Кто сегодня представляет эти силы и каков их реальный вес в условиях доминирования конфронтационной риторики? Что должно измениться, чтобы их аргументы стали востребованы?

Илья Гращенков: Говоря об открывающемся окне возможностей для нормализации отношений России и Европы, я имею в виду не скорую оттепель и не возвращение к модели, сложившейся после распада Советского Союза. Речь идет о начале трудного, но прагматичного разговора о том, как в будущем будут устроены безопасность и экономика на всем европейском континенте.

Возможность такого разговора определяется не сменой режимов, а накопленной усталостью от тупиковой конфронтации и пониманием простой вещи: Европа не сможет быть по-настоящему устойчивой и суверенной в долгосрочной перспективе, если будет существовать в отрыве от такого соседа, как Россия. В то же время и Россия не способна реализовать свой потенциал в состоянии вынужденной автаркии. Ни Китай, ни другие страны пока не дали нам возможности обеспечить полноценный технологический, культурный и институциональный суверенитет. Для этого требуются годы, а мы пытаемся решить такие задачи в ускоренном режиме.

Под конструктивными силами я понимаю не классические прозападные группы, обычно ассоциируемые с либеральными партиями, а широкий круг прагматиков — прежде всего государственников, мыслящих категориями долгосрочного национального развития. Это часть бизнеса, экспертного сообщества, региональных элит. Их влияние сегодня ограничено общим фоном конфронтации, но по мере того, как на первый план будут выходить не идеологические декларации, а конкретные модели восстановления, безопасности и роста рынков, именно их аргументы о стратегической стабильности, технологиях и инвестициях будут становиться все более востребованными.

Важно и то, что прагматики есть не только в России, но и в Европе. Это показал, в частности, съезд партии «Новые люди», куда приехали евродепутаты из Австрии, Голландии, Италии и других стран. Там много говорили о необходимости возвращения к здравому смыслу в отношениях. Партия «Новые люди» пытается выстраивать связи даже с представителями стран, официально считающихся недружественными. В Европе сегодня усиливаются правые, национально ориентированные силы, и именно этот круг политиков может в будущем сыграть заметную роль в восстановлении диалога. В российской политике этот сегмент в определенной мере представлен как раз такими силами, которые делают ставку на национальные интересы, прагматизм и политическую субъектность.

Вы внимательно следите за переговорным треком между Москвой и Вашингтоном. В ваших комментариях вы отмечали, что включение в состав делегации высоких военных чинов — это «сигнал Пентагону». О чем, на ваш взгляд, на самом деле договариваются сегодня Россия и США за закрытыми дверями? Является ли Украина главной темой или речь идет о более широком переделе сфер влияния?

Илья Гращенков: Украина, безусловно, остается центральной темой переговоров, потому что именно там сосредоточен главный узел противостояния. Но я не думаю, что разговор идет только о ней. Когда в состав переговорных групп включаются высокие военные, это означает, что обсуждается не только политико-дипломатическая часть, но и актуальная архитектура европейской безопасности: параметры сдерживания, красные линии, пределы присутствия войск НАТО и России, вопросы безопасности после фактического разрушения прежней системы.

Поэтому украинский кризис — тема необходимая, но не исчерпывающая. На самом деле речь может идти о более широком разговоре о будущем устройстве европейской безопасности. Даже если украинский кризис будет урегулирован, это станет лишь необходимым, но недостаточным условием нормализации.

Основной вопрос заключается не только в том, как завершить конкретный конфликт, но и в том, как избежать перманентной войны на континенте, которая в итоге ослабит всех настолько, что они перестанут быть самостоятельными субъектами и превратятся в элементы стратегий более крупных игроков.

Украинская тема сегодня только расширяется. Мы видим, что Украина присутствует и в других международных кейсах, в том числе на Ближнем Востоке, через военно-технологическое сотрудничество с западным миром. Современная Украина маркирует себя как часть этого мира. Поэтому необходимо выстраивать такую конструкцию взаимодействия, при которой, несмотря на конфликт, его завершение и территориальные претензии России, Украина все равно останется частью пространства, интегрированного в Запад. Это не должно становиться линией окончательного раскола. Нужна понятная архитектура будущего.

Вы говорили, что разворот на Восток — важный, но во многом вынужденный шаг, который не может полностью компенсировать разрыв с Европой. Насколько успешным вы оцениваете этот разворот сегодня? Являются ли Китай, Индия и страны Персидского залива полноценной альтернативой или это лишь временная мера?

Илья Гращенков: Разворот на Восток — безусловно, важный, но в значительной степени вынужденный шаг, поскольку в кратчайшие сроки пришлось пересобирать интеграционные связи. Он позволил решить ряд оперативных задач: перестроить торговлю, выстроить новые логистические схемы, наладить серый и параллельный импорт, частично заместить выпавшие каналы взаимодействия. Как антикризисная стратегия он сыграл свою роль.

Однако Восток не является полным эквивалентом отношений с Европой — ни исторически, ни технологически, ни инфраструктурно. И главное — ни цивилизационно.

Европа была и остается для России естественным и, пожалуй, единственным ключевым партнером. Пусть сегодня это скорее оппонент, чем партнер, но сама глубина связей сохраняет это значение.

На Востоке нас действительно меньше критикуют, и отношение к России там в значительной степени строится на прагматичном бизнес-интересе. Но той плотности человеческих связей, которая десятилетиями выстраивалась на европейском направлении, там нет. Возможно, что-то подобное только начинает складываться в отношениях с Китаем, но до сопоставимого уровня еще очень далеко. Поэтому долгосрочное развитие требует более качественного взаимодействия — не только обмена товарами, но и обмена смыслами, технологиями, институтами. Так что Восток — важнейшее направление, но точно не полноценная замена.

Если говорить об Индии, Ближнем Востоке, Иране, то мы видим, что Иран переживает острую фазу конфликта. Россия не смогла оказать ему реальной помощи, кроме попыток содействовать переговорам. А это означает, что многополярный мир в том виде, в каком его мыслили в рамках БРИКС и широкой условно «противозападной» коалиции, пока остается скорее проектом будущего, чем реальностью.

Вы неоднократно анализировали тему «трансфера власти» до 2026 года. Как вы оцениваете текущую конфигурацию элит перед выборами? Насколько конкурентна «скамейка запасных» в президентской команде и кто из губернаторов сегодня наращивает свой политический вес быстрее других?

Илья Гращенков: Изначально существовало ожидание именно трансфера — сохранения той системы власти, которая сложилась в России, через назначение президентом Путиным преемника, способного обеспечить ее продолжение. Более того, сама система сохраняла возможность преобразования во что-то более устойчивое, в нечто, напоминающее классическое государство.

Но сегодня возможности такого трансфера, на мой взгляд, крайне ограничены. Практически можно сказать, что трансфер власти в прежнем смысле уже невозможен. Поэтому речь идет скорее либо о преобразовании системы во что-то иное, либо о попытке строительства более институционального государства в рамках действующей Конституции. Вопрос стоит уже не о том, кому [президент России] Владимир Путин передаст власть, а о том, во что преобразуется сама система, когда начнет утрачивать свои привычные очертания.

Путинская система строилась вокруг понятного базиса — дорогой нефти, продаваемой на Запад, как источника ресурсов. Элиты встраивались в нее через контроль над определенными секторами и «полянами». После начала СВО этот статус-кво оказался разрушен. Ослаблены несколько крупных групп — часть старого олигархата, пригожинская группа; сейчас мы видим проблемы у группы Шойгу. Поэтому либо на месте старой системы формируется новая, либо старая попытается воспроизвести себя в модифицированном виде.

Страна находится в поиске, и это выражается в конфликте разных идеологических групп. Консервативно-патриотические круги предлагают разные сценарии — от монархии и феодальной модели до возрождения империи или одной из версий Советского Союза. Другие видят перспективу в нормализации, возвращении к нормам Конституции и построении на этой основе более прочного государства.

В рамках такого системного перехода усиливаются те элитные группы, у которых, с одной стороны, есть ресурсы — медийные, финансовые, а в определенном смысле и силовые, — а с другой, есть хотя бы приблизительный образ будущего и способность его проектировать.

Если говорить о потенциальных фигурах постпутинского транзита, то это сравнительно широкая, но довольно однородная по типу группа: «принцы крови», служивые технократы, фигуры второго-третьего ряда, выходцы из губернаторского и силового корпуса. Уже видно, что формируется переходный костяк. В него пытаются встроиться и представители «суперфамилий», и более служивые администраторы. Губернаторы также могут стать частью этого процесса — если не как прямые преемники, то как усилившиеся федеральные политики, вышедшие из регионов.

В своих выступлениях вы говорили о «деградации партийной системы» и о том, что сериалы и ток-шоу стали главными конкурентами партий в борьбе за избирателя. Как партиям вернуть доверие людей в эпоху, когда политическая повестка формируется в развлекательном формате?

Илья Гращенков: Если воспринимать политику как борьбу за внимание на рынке информации, становится ясно: важны не только предложения партии, но и язык, ценности и образы, с помощью которых она доносит свою повестку. Конкуренция здесь высока. Если раньше политика была частью публичного ритуала, то сегодня, даже в эпоху дистанционного электронного голосования, она стала рутинной процедурой. Для многих выборы превратились в нечто формальное.

Долгое время общество оставалось деполитизированным. Но сейчас наступает новая эпоха политизации, поскольку государство стало заметно активнее вторгаться в частную жизнь — ограничивать, запрещать, перевоспитывать. Это естественно будоражит людей и заставляет их искать ответ на вопрос: кто именно принимает такие решения и есть ли кто-то, кто готов их защищать.

Поэтому сегодня соперничество идет уже не столько с сериалами, сколько за право быть услышанным в момент, когда общество само начинает искать защиту. Люди задаются вопросом: есть ли альтернативные партии и кандидаты, способные не сливаться в единый хор запретителей? Есть ли политики, которые предлагают иной подход на фоне общей унификации под вывеской «традиционных ценностей»?

Так мы переходим от конкуренции в эпоху сериальности к конкуренции в эпоху различий. Человек сам формирует запрос на политиков, на защиту своих интересов, на внятную позицию. Разные социальные слои ощущают нехватку защиты по-разному: для одних это рост цен, страх за детей и отсутствие уверенности в завтрашнем дне; для других — гражданские права и ощущение нехватки свободы.

В результате важной становится дифференциация: какая именно партия способна предложить не иллюзию, а решения. И здесь общество становится проактивным. Люди сами ищут силы, способные артикулировать их интересы.

Партия «Новые люди», например, ясно обозначила себя как конституционную силу — за возвращение к норме и против избыточных запретов. Это сразу прибавило ей рейтинга как партии альтернативы. Чем дальше будет идти такая артикуляция, тем жестче электорат станет распределяться по позиционным нишам. При этом вера во власть и представление о ее всемогуществе по-прежнему остаются важнейшим источником ощущения стабильности. Поэтому поддержка исполнительной власти сохраняется, несмотря на более низкое доверие к партиям и парламентским институтам.

Вы остро ставите вопрос о кадровом голоде и потере интеллектуального капитала, приводя в пример политику ОАЭ по привлечению специалистов. Что должно измениться в российской кадровой политике на государственном уровне, чтобы страна не просто удерживала, а привлекала высококлассных специалистов?

Илья Гращенков: Мир вошел в фазу борьбы за лучших. Лучшие нужны всем, а худшие не нужны никому: их работу все чаще может выполнить робот, искусственный интеллект или дешевый миграционный труд. Поэтому идет настоящая охота за теми, кто способен мыслить на шаг вперед и повышать конкурентоспособность любой структуры.

В такой конкуренции решают три вещи.

Первая — уровень оплаты. Готова ли Россия сегодня платить конкурентные по международным меркам зарплаты? Если десять лет назад на этот вопрос еще можно было ответить утвердительно, то сейчас это уже не столь очевидно.

Вторая — среда. Можно получать большие деньги, но жить в пространстве, где нет привычной инфраструктуры, комфортного досуга, круга близких по духу людей. Здесь ситуация в России заметно ухудшилась.

Третья — уверенность в завтрашнем дне. Человек оценивает не только зарплату и контракт, но и горизонт стабильности. А у России он сегодня сужен до нескольких месяцев, максимум года.

Поэтому к нам приезжают в основном либо охотники за удачей, либо люди, не сумевшие встроиться в другие системы, либо обладатели спорной репутации. Чтобы конкурировать с такими моделями, как ОАЭ, России нужна иная парадигма государственного устройства. Если курс делается на автаркию, на «остров Россию», на осажденную крепость и государство-цивилизацию, то привлечь кого-то извне будет крайне сложно. Свои при первой возможности будут уезжать — из-за атмосферы, рисков, множества запретов, невысоких зарплат и общей нестабильности.

Чтобы снова начать привлекать специалистов со всего мира, России нужно вернуться к образу свободной, прогрессивной, терпимой, надежной и стабильной страны, которая строит понятные проекты на десятилетия вперед, интегрирована в мировую культуру и способна обеспечивать финансирование на длительную дистанцию. Без возвращения к такой модели рассчитывать на серьезный приток интеллектуального капитала сложно.

Анализируя дискуссии на ПМЭФ, вы заметили, что президент дистанцируется от архаичных и мессианских идеологических моделей. Нужна ли современной России новая государственная идеология, и если да, то на каких принципах она должна строиться — на традиционных ценностях или на прагматичном развитии и технологическом суверенитете?

Илья Гращенков: Никакая государственная идеология России не нужна, потому что в Конституции прямо зафиксировано: ни одна идеология не может быть установлена в качестве обязательной или государственной. Это одна из ключевых конституционных норм. Она означает, что идеологии могут существовать самые разные, но ни одна из них не должна становиться главенствующей. Иначе все остальные автоматически окажутся маргинализованными, а это заложит мину замедленного действия.

Я не вижу необходимости переходить к единой идеологии. Нынешняя система власти и так функционирует без нее. Более того, любая жесткая идеология, на мой взгляд, только навредила бы системе, потому что сделала бы ее одновременно более жесткой и более хрупкой. Она задала бы слишком жесткие рамки. А мы видим, что власть предпочитает сохранять протеистскую гибкость — менять установки, трактовки, красные линии. Именно эта подвижность и обеспечивает ей значительную часть устойчивости.

Поэтому Путин, как мне кажется, и дистанцируется от идеологии. С одной стороны, он не видит в ней особых преимуществ для устойчивости системы. С другой — сам является человеком нескольких эпох: советской идеологической памяти, идеологического нигилизма 1990-х и 2010-х годов, когда разные идеологические конструкции тестировались, но так и не прижились.

Радикально архаичные идеологии при всей своей внешней простоте плохо подходят для организации современного общества. Превратить цифровизированную страну XXI века в монархию или феодальную систему крайне сложно. Поэтому идеология должна существовать не как государственный догмат, а как пространство политической конкуренции. Через поддержку партий, выражающих разные идеологические подходы, и должны формироваться основные векторы развития страны. Для России, как давно сложившегося государства с инфраструктурой, бизнесом и элементами устойчивого развития, движение вслед за очередной мессианской идеей означало бы риск потерять то, что было с большим трудом выстроено в рамках конституционной плюралистической системы.

Вы используете термин «человеческая инфраструктура» для описания современного подхода к управлению регионами. Что важнее для власти сегодня — создавать комфортную среду для жизни и уделять внимание каждому человеку или решать глобальные геополитические задачи? Возможно ли совместить эти приоритеты?

Илья Гращенков: Государство в первую очередь должно решать задачи конкретных людей. В этом и состоит его базовая функция. Люди объединяются в государство не для реализации мессианских проектов, а для более комфортной, безопасной и благополучной жизни.

Чем лучше инфраструктура, тем выше качество человеческого капитала. Люди лучше учатся, стремятся к развитию, получают дополнительное образование, вкладываются в детей, и в результате формируется общество, способное производить качественный прибавочный продукт. Если же инфраструктуры нет, возникает общество низкого качества — с формальным образованием, отсутствием мотивации и низким потенциалом человеческого развития. Поэтому, когда государство увлекается глобальными идеями и вкладывается прежде всего в них, а не в человека, оно теряет качество человеческого капитала.

Совместить эти приоритеты можно и нужно. Но одно должно строиться на другом: сначала создается человеческий капитал, накапливаются силы и ресурсы, а уже потом страна может полноценно участвовать в глобальных проектах. Гораздо хуже, когда она пытается играть в геополитику, не имея под это ни людей, ни ресурсов, а опираясь лишь на желание величия и воспоминания о былых заслугах.

Изобрести станок в условиях опущенного занавеса невозможно. Бизнес теоретически мог бы стать драйвером технологического развития, но сейчас он переживает не лучшие времена. В последние годы предприниматели пытались перестроиться под модель новой российской государственности, вкладывались в производства и цепочки. Но государство постепенно исчерпывает ресурсы, которые направляет в эти сектора, а зона инновационного развития — от IT до промышленного замещения — не получила нужного масштаба.

О технологическом суверенитете говорили много, но решения оказывались разовыми и половинчатыми. В закрытой системе невозможно изобрести ни станок, ни компьютер: современные технологии строятся на глобальных цепочках. Попытка полноценно встроиться в китайский контур не удалась, в рамках БРИКС таких цепочек тоже не нашлось, а лучшие специалисты по-прежнему работают на западные компании. Российский бизнес рассчитывал, что курс на суверенитет откроет спрос на собственные решения и создаст нормальные условия для инжиниринга и ноу-хау. Была надежда, что российский технологический контур получит новое дыхание. Но значительная часть этих ожиданий так и осталась ожиданиями.

Как вы оцениваете нынешние темпы импортозамещения и технологического развития? Существует ли реальная альтернатива глобальному обмену технологиями, и может ли бизнес, а не только государство, стать драйвером этого процесса?

Илья Гращенков: Импортозамещение в ряде секторов позволило закрыть часть срочных потребностей. Но если мы говорим не о замене отдельных компонентов, а о полноценном технологическом развитии, то здесь нужно признать очевидное: в условиях опущенного занавеса изобрести новый станок действительно невозможно. Большие технологии возникают в среде обмена — знаниями, рынками, исследовательскими школами, инвестициями, конкуренцией.

Поэтому никакой полноценной альтернативы глобальному обмену технологиями не существует. Можно временно компенсировать выпадающие элементы, но нельзя в закрытом контуре создать полную экосистему развития. И здесь роль бизнеса критически важна. Государство может задавать стратегические приоритеты, вкладываться в инфраструктуру, стимулировать отрасли. Но живой технологический рывок рождается там, где есть предпринимательская инициатива, конкурентная среда, возможность рисковать, пробовать и быстро масштабировать решения. Без этого технологический суверенитет рискует остаться красивой декларацией.

В одной из ваших недавних оценок вы сравнили стратегию Путина с «удачной ставкой в казино», где были огромные потери, но смена глобальной парадигмы сыграла на руку. Как вы оцениваете соотношение рисков и выгод от такой стратегической ставки для России сегодня?

Илья Гращенков: Это действительно похоже на очень рискованную ставку, где потери оказались огромными, а результат до сих пор остается неоднозначным. С одной стороны, мировая система действительно вошла в фазу пересборки. Старый порядок дал трещину, и Россия оказалась одним из факторов, ускоривших эту трансформацию. В этом смысле сама ставка делалась на то, что глобальная парадигма начнет меняться быстрее, чем предполагалось.

Но проблема в том, что изменение мировой системы само по себе еще не гарантирует выигрыша.

Потери уже понесены — экономические, технологические, демографические, репутационные. Поэтому главный вопрос не в том, была ли ставка эффектной, а в том, сможет ли Россия извлечь из новой ситуации долгосрочные преимущества. Если изменения глобального порядка не будут конвертированы в рост, в новую экономическую модель, в выход из режима вынужденной автаркии, тогда даже крупная геополитическая ставка может оказаться слишком дорогой.

Вы иронично относитесь к идее «тоннеля Путина-Трампа» через Берингов пролив как к символу масштабной сделки. Какие реальные, а не символические экономические проекты могли бы стать основой для долгосрочного сотрудничества России с Западом, если политическая воля будет найдена?

Илья Гращенков: Основой для долгосрочного сотрудничества могли бы стать не символические мегапроекты, а прагматичные направления, где есть взаимная необходимость. Прежде всего это технологии, инвестиции, логистика и безопасность больших цепочек поставок.

Европе по-прежнему нужны ресурсы, транспортная устойчивость и новая архитектура континентальной безопасности. России нужны технологии, инвестиции и полноценное участие в глобальных цепочках развития. Именно вокруг этого и может строиться новый договор.

Отдельную роль могли бы сыграть совместные проекты в сфере климата, транспортных коридоров, Северного морского пути, промышленной кооперации, медицины, образования и науки. Потому что устойчивое партнерство держится не только на сырье и деньгах, но и на совместимости профессиональных и гуманитарных сред. И если политическая воля когда-то появится, то новый каркас отношений России и Запада будет строиться не на красивых символах, а на холодном расчете и взаимной выгоде — именно так, как обычно и создаются устойчивые конструкции.