Выживание Ирана — это не победа? Тегеран под давлением США и Израиля

ТЕЛЬ-АВИВ (ИА Реалист). Десятилетиями Иран определял победу в экспансионистских терминах: экспорт революции, откат американского влияния и, в конечном счёте, уничтожение Израиля. 

Сегодня, под непрерывным военным давлением, его лидеры выдвигают гораздо более узкое утверждение. Само выживание — способность выдержать удары, избежать капитуляции, остаться нетронутым — всё чаще преподносится как победа.

Автор статьи на Foreign Policy — Менахем Мерхави, научный сотрудник Института Гарри Трумэна при Еврейском университете Иерусалима, лектор в колледже Шалем. Он отмечает, что это не просто военная риторика. 

Это сдвиг в том, как режим понимает власть, успех и собственную цель. Государство, некогда стремившееся переделать регион, теперь прежде всего стремится не быть им уничтоженным.

Язык лидеров: от экспансии к выживанию

Риторика иранского руководства отражает этот сдвиг с необычной ясностью.

Президент Масуд Пезешкиян отверг любые намёки на капитуляцию, заявив, что враги Ирана должны унести требование о «безоговорочной капитуляции… в свои могилы». В июне прошлого года тогдашний верховный лидер Али Хаменеи настаивал, что Тегеран не будет «сдаваться кому‑либо под давлением», даже утверждая, что удары США по иранским ядерным объектам «ничего не достигли».

Министр иностранных дел Аббас Арагчи формулирует успех в более сдержанных, но столь же показательных выражениях, утверждая, что война должна закончиться так, чтобы враги больше никогда не помышляли об атаке. Спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф говорил об «исторической победе», рождающейся из сопротивления и стойкости народа.

В совокупности эти заявления не описывают победу в обычном стратегическом смысле — территориальные приобретения, решающие военные исходы или реализация заявленных целей войны. Вместо этого они коллективно переопределяют победу как избежание поражения. Выдержать — значит победить.

Инверсия образа врага

Это переосмысление подкрепляется параллельным сдвигом в том, как иранские лидеры описывают самих противников, которых они десятилетиями стремились делегитимизировать. Долгие годы риторика Исламской Республики опиралась на принижение как американской, так и израильской мощи. Израиль представлялся временным образованием, которому суждено исчезнуть в течение поколения, а США — угасающей и в конечном счёте неэффективной силой, неспособной навязать свою волю решительному сопротивлению.

Однако в нынешней войне этот язык тонко инвертировался. Соединённые Штаты теперь предстают в иранском дискурсе не столько как дряхлеющая империя, сколько как сила, способная требовать капитуляции, а Израиль рассматривается не как коллапсирующая аномалия, а как стойкий и оперативно эффективный противник.

Сдвиг поразителен: тот же режим, который когда‑то отрицал долговечность своих врагов, теперь неявно признаёт её. Чем больше признаётся сила этих противников, тем более значимым выживание может быть представлено как победа.

Логика негосударственных акторов

Эта логика не нова. Но это не логика государств. Исторически уравнение «выживание = победа» было характерно для негосударственных вооружённых организаций, действующих в условиях экстремальной асимметрии.

Лидер «Хизбаллы» Хасан Насралла (убитый Израилем в 2024 году) часто формулировал этот принцип с необычной ясностью: «Мы не побеждены. Когда мы побеждаем, мы торжествуем, а когда сталкиваемся с мученичеством, мы восстаём победителями».

Подобным же образом он настаивал: «Мученичество — творец победы». Даже после разрушительных войн официальные лица «Хизбаллы» объявляли об успехе просто на том основании, что организация выдержала, заявляя, что они «победили израильскую машину убийств».

Лидеры ХАМАСа использовали сравнимую лексику, признавая потери, но переосмысливая их как временные неудачи в более долгой борьбе, само продолжение которой составляет успех.

Во всех этих случаях победа отрывается от способности навязывать исходы и закрепляется за стойкостью, жертвой и выживанием.

Когда государство принимает эту логику

Когда государство принимает эту логику, на кону оказывается нечто более фундаментальное. Государства — это не просто организации, стремящиеся к сохранению. Это политические образования, определяемые их способностью формировать исходы — военные, территориальные, экономические и идеологические.

Переопределить победу как выживание — значит, по сути, понизить планку успеха до минимального условия существования. Это значит отказаться от самих критериев, по которым традиционно измеряется государственная мощь.

В иранском случае этот сдвиг прямо противоречит основополагающей логике Исламской Республики. Революция 1979 года задумывалась не как проект выживания, а как экспансионистское, трансформационное видение.

Новый режим претендовал не только на управление Ираном, но и на переустройство региона: экспорт революции, противостояние западному доминированию, устранение влияния — а в некоторых случаях и существования — соперничающих государств. Это были максималистские амбиции. Они определяли успех в терминах трансформации, а не выносливости.

По сравнению с этим горизонтом нынешняя риторика представляет собой глубокое сужение.

Противоречия текущего конфликта

Противоречие становится ещё острее на фоне реалий нынешнего конфликта. Иран напрямую атакован двумя государствами, чью легитимность он давно отрицает. США продолжают проецировать подавляющую силу. Израиль, который иранские лидеры неоднократно клялись уничтожить, не только выживает, но и действует со всё возрастающей дальностью внутри иранской территории.

В этом контексте риторика выживания начинает выглядеть не столько как устойчивость, сколько как рационализация. Заявлять о победе на том основании, что государство не рухнуло, — значит неявно признавать, что крах был реальной возможностью. Это измерение успеха не по собственным амбициям, а по ожиданиям противников.

Стратегические последствия

Импликации этого сдвига выходят за пределы риторики. Они указывают на трансформацию стратегической позиции Ирана. Годами Тегеран разрабатывал модель асимметричной войны, опирающуюся на прокси, децентрализацию и непрямую конфронтацию.

Сегодня, под непрерывным давлением, элементы этой модели, похоже, обращаются внутрь. Поведение Ирана в нынешней войне — опора на рассредоточенные командные структуры, калиброванные ракетные удары, координацию с союзными ополчениями — отражает стратегию, нацеленную не столько на решительную победу, сколько на выживание под атакой.

Это предполагает сужение стратегических амбиций. Прокси-война изначально задумывалась как средство расширения иранского влияния наружу, создания рычагов, формирования региональных балансов и продвижения идеологических целей. Но по мере того как эта система попадает под напряжение, её основная логика всё больше определяет поведение самого Ирана.

Вместо того чтобы использовать прокси для проецирования силы, само государство принимает прокси-подобную позу: избегает прямой конфронтации, абсорбирует удары и навязывает издержки без стремления к решительным исходам. Цель смещается с трансформации на выносливость.

Долгосрочные риски

Такая стратегия может оказаться устойчивой в краткосрочной перспективе. Она усложняет планирование противников, повышает цену эскалации и позволяет режиму поддерживать нарратив сопротивления. Но она несёт и долгосрочные последствия. Государство, организующее себя вокруг выживания, рискует утратить способность формировать свою среду.

Инструменты, предназначенные для слабости — рассредоточение, отрицание, настойчивость, — становятся заменителями стратегии, а не её инструментами. Со временем это может оставить Иран не столько ревизионистской державой, сколько системой, управляющей собственными ограничениями. В этом смысле язык выживания — не просто риторика. Он становится стратегией.

Ирония и вывод

Финальная ирония проистекает из этого сдвига. Десятилетиями Иран инвестировал в развитие модели прокси-войны по всему региону, вооружая, обучая и идеологически формируя негосударственных акторов, которые действовали в условиях асимметрии. Эти группы никогда не ожидали достичь решительных побед; их функцией было выдерживать, беспокоить, навязывать издержки, поддерживая нарратив сопротивления.

Теперь становится видимым обратное движение: логика прокси начала просачиваться назад в само государство. Столкнувшись с непрерывным давлением, Исламская Республика всё чаще мыслит не как государство, стремящееся формировать исходы, а как сетевая структура, стремящаяся их пережить.

Это преобразование несёт значительные последствия. Акцент на выносливости — на абсорбции ударов, сохранении непрерывности и утверждении победы через выживание — сигнализирует не только о тактической корректировке, но и о сужении цели.

Революционная амбиция экспортировать идеологическую модель отступила, как и более традиционный государственный императив экономического развития и культурной жизнеспособности. На их месте стоит более тонкая цель: сохранение под давлением. Выживание, когда‑то бывшее средством достижения цели, рискует стать самоцелью.

Вот почему нынешнюю риторику не следует отбрасывать как обычную пропаганду. Она отражает более глубокое сужение горизонта действий режима. Исламская Республика не отказывается от своих лозунгов. Более того, она продолжает их произносить. Но она всё меньше способна воплощать их в результатах. Разрыв между амбициями и возможностями расширяется, и язык выживания — один из способов управления этим разрывом.

Для революционного государства выживание может быть необходимым. Но это не победа. Режим, некогда стремившийся переделать регион, теперь измеряет успех своей способностью не быть им уничтоженным.

Менахем Мерхави, научный сотрудник Института Гарри  Трумэна при Еврейском университете Иерусалима, лектор в колледже Шалем.