МОСКВА (ИА Реалист). В Прощеное воскресенье поговорим о ключевой проблеме прощения прошедшего столетия. Когда закончилась Вторая мировая война, миллионы выживших людей, прежде всего тех, кто испытал насилие со стороны нацистов (заключенные концлагерей, люди, потерявшие родных и близких) понесли громадные моральные, нравственные, духовные потери. Перед выжившими возникла серьезная проблема. Можно отомстить за свои пережитые страдания, за смерть родного или случайного человека. Однако невозможно отомстить за целую жизнь, превращенную в пытку и смерть. За миллионы таких жизней.
Довольно быстро выяснилось, что казни и тюремные заключения виновных нацистских преступников не приносят жертвам удовлетворения. Наказание палачей не соответствовало масштабу совершенных ими преступлений и пережитого выжившими жертвами ужаса, который находился вне рамок обычного человеческого опыта переживания трагедий. Кроме того, казни и наказания жертвами виновных в их страданиях преступников лежали в той же координате, что и действия преступников — на казни отвечали казнями. Остановить этот процесс можно было только радикальным выходом за пределы этих привычных форм, однако этот выход не был найден именно потому, что смерть палачей виделась самым понятным способом восстановления справедливости. Общественное сознание было категорически не готово к иному, пусть столь же радикальному, но не совпадающему с привычными формами возмездия, решению проблемы.
Например, к тотальному забвению прошлого, столь же тотальному прощению нацистских преступников, созданию условий для искупления ими вины или приданию им принципиально новых статусов в обществе, не связанных с привычными статусами отверженных и изгоев. Такого рода прецеденты в истории были. Почти сразу после убийства Юлия Цезаря Цицерон предложил Сенату ради общего мира забыть о кровавых внутренних конфликтах, а Людовик XVIII, став королем в 1814 году постановил предать забвению вражду и преступления времен Французской революции, не исключая и казнь короля и королевы.
Невзирая на масштаб травмы, некоторые жертвы находили в себе мужество пойти по этому пути. Так, узница Освенцима и жертва опытов Менгеле Ева Кор через 50 лет нашла эсэсовского врача из Освенцима Ганса Мюнха, знавшего Менгеле и уговорила его поехать вместе с ней в Освенцим, где у развалин газовых камер простила его и Менгеле. «Сделав это, я почувствовала, как бремя многолетней боли упало с моих плеч. Я больше не была во власти ненависти, я наконец-то была свободна», — вспоминала она. Были и попытки «попросить прощения» более масштабно — организация «Действие. Искупление. Созидание мира» настаивала на помиловании военных преступников, приговоренных к пожизненному заключению или смертной казни, а также в знак искупления вины собирала добровольцев, которые занимались восстановлением и строительством различного рода объектов в тех странах, народам которым фашизм нанес наибольший ущерб.
Формально можно было бы считать прощением многочисленные амнистии нацистским преступникам, но проблема была в том, что они не только не признавали вины, но и настаивали на собственной правоте. В результате эти акции стали не попытками применения стратегии радикального выхода за пределы устоявшихся форм социальных реакций на преступления, а свидетельством неспособности, нежелания и просто бессилия разобраться в произошедшем до конца или даже тайных симпатий к побежденным. Эти амнистии стали формой обмена между бывшими нацистами и социумом – общество приобретало спокойствие и забвение в обмен на амнистию и формальное, внешнее раскаяние, бывшее необходимым условием освобождения преступника. Таким образом прошлое, от которого стремились избавиться, неизбежно возвращалось в прежнем трагическом виде, утратив всего лишь свое господствующее положение.
Борис Якеменко — заместитель директора Центра исторической экспертизы при РУДН
