МОСКВА (ИА Реалист). Некоторое время назад президент РФ Владимир Путин сказал: «Россия исчерпала свой лимит на революции». Эта фраза иностранцу может показаться странной. Какой лимит? Кто его устанавливал? Но россияне, прошедшие через череду революций, прекрасно поняли своего президента. Что из себя представляет «лимит на революции» и как определить, исчерпан ли он?
Для ответа на эти вопросы определимся с тем, что есть революция. Революция — вид социального преобразования, отличающийся от других тем, что старое не меняется, не модернизируется, а ломается, а на освободившемся после слома месте строится что-то принципиально новое. Но поскольку никакого нового материала у революции нет, то строить приходится из обломков старого. Правда, из обломков сарая можно построить только другой сарай. Причем хуже прежнего, так как ресурсов будет меньше, чем у тех, кто строил первый сарай: часть ресурсов ушло на слом старого, а часть на организацию постройки нового. Поэтому революции в большинстве своем просто вредны, что, к сожалению, очень явно показывает история. Революция 1917 года привела к гражданской войне и разрухе. Да, потом были великие успехи, но до сих пор продолжаются споры о том, чего достигла бы Россия не будь революции. За революцию 1991 мы заплатили развалом страны и обнищанием народа, которое мы до сих пор не преодолели. Даже практически бескровная «Славная революция» в Англии 1688 обернулась для королевства веком ползучей гражданской войны.
Поэтому самый хороший лимит на революции — нулевой. Но у России лимит явно выше. Почему? Почему у нас социальные преобразования так часто происходят в самой неэффективной революционной форме?
Классическая теория революций (марксизм) говорит о двух факторах, которые определяют революцию: недовольство низов и неспособность верхов.
Нам кажется, что первый фактор сильно переоценен. Не то, чтобы недовольство людей не имело значения, просто недовольство человека своей жизнью существует всегда (именно это недовольство является двигателем прогресса). Но выбор — изменить свою жизнь или изменить общество — зависит не от человека (низов), а как раз от верхов.
С одной стороны, слабость власть создает у людей ощущение, что слом системы — путь более эффективный для достижения личного успеха, чем борьба для занятия в этой системе. Тем более что слабость власти создает ощущение не только легкости преобразований, но и их безопасности: эта власть так слаба, что ничего нам сделать не сможет – вот главный лозунг любой революции.
И история подтверждает этот тезис: все предреволюционные правительства были слабыми, неустойчивыми и готовы были на любые компромиссы, только бы избежать политического действия. Людовик XVII, Николай II, Александр Керенский, Михаил Горбачев… (Если бы Михаил Сергеевич не демонстрировал свою «готовность к компромиссам», он бы руководил страной еще долгое время). Свергнуть же Бориса Ельцина, готового из танков расстреливать парламент, никто не попытался. Хотя социально-экономическая ситуация при нем была значительно хуже, чем при Горбачеве.
С другой стороны, важным фактором стабильности ситуации является американская мечта. Миф о том, что в данном обществе работают социальные лифты и поэтому каждый добивается того, чего достоин. Таким образом причиной низкого социального положения становится сам человек, а с власти (верхов) ответственность за эту ситуацию снимается. Хотя этот миф циркулирует в низах, создавать его должны верхи, демонстрируя работающие социальные лифты. Конечно, в условиях монархии сделать это трудно. Людовику и Николаю, по крайней мере, это не удалось. В условиях демократии все зависит от зрелости элиты. Молодые элиты еще слишком озабочены доказательством своей элитности, они еще не могут себе позволить видимость демократизма — боятся потерять атрибуты элитности. Зрелая же элита создает такой миф в обязательном порядке. И пока этот миф работает, революция невозможна.
Большое количество российских революций связано именно со слабостью, негибкостью российской элиты — оба фактора играли против России. Но как же обстоит с этими факторами в России сейчас?
Явной слабости российская власть не проявляет. Так что ситуация не предреволюционная. Но вот беда — великих успехов тоже нет. А поэтому запас прочности власти не растет. Более того, поскольку общество ждало от власти чуда, а чуда не случилось, то это воспринимается обществом как обман и не важно, что власть чуда не обещала и никого не обманывала, это уменьшает прочность власти. И любая слабость власти приведет к усилению революционной активности.
Российская элита молода. Пока она занята легитимацией собственной элитности и создание социальных лифтов, которые эту элитность размывают, кажется ей вредной затеей. Отдельные элитарии, например, Сергей Кириенко пытается выстроить систему социальных лифтов. Но пока эта система плохо вписана в систему управления. Поэтому работает она в ручном режиме и массовой, всеохватной стать не может. Поэтому воспринимается большинством молодежи как нечто существующее далеко от них и на их жизнь не влияющее. Тем более что большинство элитариев в лучшем случае эту систему не развивают, а скорее тормозят, чем подрывают миф на корню.
Таким образом значительная часть молодежи видят причину своих неуспехов не в себе, а во власти которая им за это должна. А эта питательная среда для революционных настроений. Но, слава Богу, автоматически такие настроения не появляются.
На пороге революции мы не стоим, но запас прочности у нас не так уж велик, и при ошибках власти мы на этом пороге можем оказаться. Революция, к счастью, не является неизбежной. Но, к сожалению, она не является невозможной.
Дмитрий Журавлев — директор Института региональных проблем, специально для ИА Реалист
