Погос Акопов: воспоминания посла сверхдержавы о Насере, Каддафи и своем времени

МОСКВА (ИА Реалист). Погос Акопов — экономист по образованию и дипломат по призванию.

В Египте он работал с президентами Гамалем Насером и Анваром Садатом, и именно Акопов — вопреки мнению всего посольства и корреспондента «Правды» Евгения Примакова — убедил Никиту Хрущёва, что Насер не «агент империализма», а проводник социалистических преобразований и надёжный союзник СССР. 

В Кувейте дипломат уговорил эмира разместить $10 млрд в Госбанке и был готов завершить сделку, но антиарабское лобби в Москве предпочло перевести «неудобного» посла в Ливию. Там он спас военно-техническое сотрудничество СССР с Муаммаром Каддафи на $23 млрд.

Именно он отказывался требовать от Каддафи допуска инспекции на «химический» завод, справедливо указывая: почему Израиль не проверяют, а Ливию — проверяют.

Погос Акопов — живой голос минувшей эпохи, полный честности, достоинства и любви к своему делу.

В жизни каждого человека бывают рубежные события, которые предопределяют судьбу. Вы родились в Советской Грузии, в деревне под Ахалцихе. По образованию вы экономист. Что сподвигло вас к выбору дипломатической стези?

Погос Акопов: Я родился в Грузии, в армянских районах. Эти районы после Русско-турецкой войны 1828 года были заселены армянами благодаря генералу Паскевичу и императрице Александре Фёдоровне, которая выделила средства на переселение из Эрзурума. Там около пятнадцати армянских сёл и сама Ахалцихе. 

Как получилось, что я стал послом великой державы? Многие мои земляки приписывают это моим особенным качествам. Но я такой же, как миллионы. Я озаглавил свои воспоминания следующим образом: «Время, события и люди».

Это было то время, когда простые крестьяне из забытых деревень могли стать послами. Советская власть квотировала крестьян, рабочих, интеллигенцию — это первый фактор.

Второй фактор — события, которые выталкивали меня на этот путь. И третье, самое главное — люди, которые встречались и содействовали моему продвижению.

Как покинули деревню?

Погос Акопов: В начале тридцатых у нас создавался колхоз. Из ЦК Компартии Грузии командировали старого большевика, коммуниста 1904 года, он состоял ещё в РСДРП. Он поселился в нашем доме. Колхоз создали, и он уехал. В январе 1934-го скончалась моя мать от туберкулёза. И Константин Осипов, карабахский армянин, предложил моему отцу забрать меня на воспитание. В четыре года я прожил у них. 

Первый класс пошёл в 72-ю армянскую школу в Тбилиси, где учились Хачатурян, братья Алихановы, академик Амбарцумян — все великие армяне. Год проучился в армянской, а после занятий во дворе у нас была учительница русского языка. Она за год выучила меня русскому — я ведь не знал ни слова. Потом три-четыре года я проучился в элитной 43-й школе, где учился Евгений Примаков. 

После этого отец женился, взял меня обратно, и я до седьмого класса ходил в русскую школу в Ахалцихе — четыре километра туда и обратно.

Накануне войны, в июне 1941-го, я окончил семилетку и подал заявление в Тбилисский техникум железнодорожного транспорта. Меня приняли. Началась война, мне было 15 лет. Мы с ребятами пошли в военкомат проситься на фронт. Нам сказали: «Вы допризывники, приходите в шестнадцать». Пришли в шестнадцать — нам говорят: «Есть постановление ГКО: железнодорожники на военном положении, они не подлежат призыву, а подлежат работе на железной дороге».

Всю войну полдня учились, полдня работали на Закавказской железной дороге, обслуживали фронт. Сколько ни просились — отказывали, даже писали в Москву министру путей сообщения Ковалёву.

Окончил техникум в 1945-м. Направили на строительство Закавказского металлургического комбината в Рустави — ЗМС НКВД СССР. Строили военнопленные и заключённые. Нас зачислили в кадры МВД без нашего согласия. В 1947-м я заочно сдал экзамены в Московский государственный экономический институт, первый курс закончил. Попросился, чтобы меня отпустили. Не отпускали, говорят: «Вы в кадрах МВД», а я не давал согласия.

Как вы оказались в Москве и поступили в институт?

Погос Акопов: Приехал в Москву, а приём заявлений уже закончился. Мы с другом пришли в Московский государственный экономический институт — бывшую плановую академию. Сидит там Ракитский. Показываем документы, что мы первый курс заочно закончили. Он говорит: «Приём закончен». Мы стали умолять. Он говорит: «Давайте я приму». Зачислил на второй курс с условием, что мы за месяц сдадим политэкономию капитализма — первый том «Капитала». Вот опять человек.

Денег не было, ехать некуда, спали на улице. Один одноклассник занял 500 рублей и пропал. Билет Москва — Тбилиси стоил 23 рубля. Друг посоветовал: есть министр автотракторной промышленности Степан Акопович Акопов, однофамилец. Я пришёл к нему, сказал охране, что я племянник. Меня пропустили. Захожу, маленький, худенький. Он вышел: «Ну, племянничек, заходи». Я говорю: «Извиняюсь, воспользовался однофамильством. Дайте 50 рублей, не могу уехать». Он спрашивает: «Откуда сам?».

Я говорю: из деревни Схвилиси (тогда называлась Суфлис), в четырёх километрах от Ахалцихе, к турецкой границе. Он начал проверять: «Какой мост? — Горбатый. А перед мостом дорога куда идёт? — Направо, в Бакуриани». А он, оказывается, бывал там. Достаёт 50 рублей, даёт и говорит: «Иди и запомни: никому никогда последние деньги не отдавай». Я уехал. Потом, когда вернулся, меня уже не пропустили.

Прошло много лет. Я окончил институт, работал в Госплане, женился. Жена — финансист, нужно было устроить. Куратор по Мосгорисполкому говорит: «Есть начальник финансового управления — Акопов, брат Степана Акоповича». Я пришёл, рассказал историю. Он сказал: «Я Степану рассказал, он помнит и спросил, что он делает сейчас?».

Узнал, что я в Госплане, обрадовался: «Мои 50 рублей не пропали даром». А ещё позже, на Лефортовском кладбище, я наткнулся на памятник Степану Акоповичу. Купил цветов, положил и сказал: «Отдал долг».

Такое ощущение, что груз с себя сбросил. Если есть Бог, он специально меня подвёл.

Расскажите о своей работе в Госплане. Чем запомнилась эта структура?

Погос Акопов: Окончил институт, меня направили на завод экономистом. Приехал в Москву, старушка, у которой я снимал угол, говорит: «Тебе повестка». Являюсь в ЦК. Меня подняли, посадили, начали расспрашивать от прабабушки. И говорят: «Завтра никуда не уходите». На следующий день прихожу — человек 20–30 стоит, все взрослые, солидные.

Я один мальчишка. Спрашиваю: «Что это?» — «Комиссия Суслова набирает людей в новый Госснаб». Меня последним завели. Суслов в очках. Спрашивают: «Вы москвич? Квартира есть?» — «Нет».

Начальник управления кадров Полупанов говорит: «Лазарь Моисеевич, нам нужно сочетание опытных и молодых. Он и в сельском хозяйстве работал, и на железной дороге, на строительстве, экономист».

Каганович сказал: «Надо же молодых. У него и квартира будет». Я увидел вдалеке своего лектора, который читал нам «Баланс народного хозяйства» — он был заместителем Кагановича. Видимо, он меня рекомендовал. Это был поворотный этап.

Какие были впечатления о Кагановиче и Косыгине?

Погос Акопов: Каганович был талантливый организатор, но деспот. Пример. Накануне XIX съезда со всех обкомов — с Украины, Сибири, Урала — пошли письма Сталину: после войны здания парткомов в аварийном состоянии, просят материалы — денег много, а ресурсов нет. Сталин велел рассмотреть. Я был исполнителем.

Предложил начальнику: давайте сделаем одно распоряжение на все обкомы, а не по отдельности. Через месяц подготовили, идём на доклад к Кагановичу. Работали тогда ночью. Он открыл материалы, увидел, что письма и резолюции Сталина месячной давности, вскочил, побелел, схватил бумаги и швырнул в моего начальника: «Я тебя сгною в Сибири!» Тот вышел задом. Каганович кричит: «Поручение Сталина целый месяц выполняли?!». Мой начальник схватил инфаркт и через месяц скончался. Каганович был деспот высшего класса.

Косыгин — совсем другой: спокойный, выдержанный, никогда не улыбался. Я распределял сахар. Украине дал 10 кг на душу, Белоруссии — 15. Председатель Совмина Украины Кальченко записал разногласия и попросился к Косыгину. Косыгин звонит мне: «Зайдите».

Я объясняю: на Украине крестьяне получают сахар натуроплатой за свёклу — вне госфондов, с учётом этого у них 15 кг. Белорусам я дал 14. Косыгин говорит: «Хорошо, подождите». На приёме украинцы начали поливать аппарат грязью.

Косыгин постучал карандашом: «Давайте к делу». Когда накалилось, он встал и сказал: «Я доложу в Политбюро, что вы занимаетесь рвачеством». Он был интеллигент, уважал аппарат, доверял.

Как из Госплана попали в дипломатию?

Погос Акопов: В 1957-м меня вызывает партком: ЦК требует десять человек для учёбы в Высшей дипломатической школе. Я сказал, что мне неинтересно. Секретарь парткома (помощник Маленкова) говорит: «Молодой человек, вас сочтут за политически незрелого, карьеру закроете». Согласился. Поступил. Когда комиссия разбирала меня, спросил: «Почему из Госплана берут?».

Ответили: «Распад колониальной системы, молодые государства обращаются за экономической помощью. Нужны люди, знающие экономику». Диплом я писал по Египту. Меня направили третьим секретарём в Египет — 1960 год.

Вы к тому времени уже владели арабским?

Погос Акопов: Свободно. Однажды идём с послом Ерофеевым к Гамалю Насеру. Решался вопрос о строительстве Хелуанского металлургического комбината. Насер говорит: «В моём правительстве прозападное крыло настаивает на немецком проекте. Дайте аргументацию, почему нужен советский».

Посол начал про империалистов. Насер: «Это я всё знаю. Дайте конкретику».

Я попросил разрешения и сказал: «Какой проект вам нужен? Чтобы себестоимость была не выше мировой, работали египетские рабочие и инженеры. Если возьмёте немецкий, инженеру нужно пять лет учиться в Германии, платить. Немецкие специалисты будут получать по 5000 долларов, а вы своим платите 500 фунтов. Себестоимость будет высокой. Наша технология проще, её легко освоить, мы обучим на месте». Насер посмотрел: «А ты откуда взялся?». Посол: «Третий секретарь».

Насер: «Можно, он будет моим советником? Не обязательно сидеть здесь, а когда нужно — попрошу». Я тогда понял, зачем экономисты в дипломатии. И всю жизнь потом заставлял своих учеников знать страну. Если не знаешь своей страны, не можешь вносить предложения.

А как обстояли дела с Анваром Садатом?

Погос Акопов: После Насера пришёл Садат. У нас там было более 22 тысяч военных советников. Садат готовился к войне 1973-го года, просил наступательное оружие — мы не давали. Однажды он принял решение о выводе советского военного персонала. Я был посланником.

Посол меня вызвал. Я сказал: «Садату надо поставить памятник». — «Кверху жопой». — «Почему? Он готовится к войне. Мы не хотим войны. Либо мы уезжаем, либо участвуем. Ни то, ни другое нам невыгодно. Садат сам взял на себя ответственность». Мою аргументацию в Москве восприняли, удар смягчили.

Говорят, вы переломили отношение Москвы к Насеру?

Погос Акопов: Когда я приехал в 1960-м, у нас считали Насера агентом империализма. В том числе Примаков, всё посольство. Я в течение года изучил все реформы Насера — в промышленности, сельском хозяйстве, социальной сфере — и пришёл к выводу, что он проводит прогрессивные социалистические преобразования, он наш союзник. Меня не слушали.

Резидент Виноградов настоял на моём докладе. Я сделал доклад, его разобрали. Но я продолжал посылать справки в Москву до марта 1964-го. В марте 1964 приезжают Сатюков и Аджубей от Хрущёва — готовить визит. Они с аэродрома — в посольство, устроили разгон: «Что же вы? Наш социалист? Насер такой-сякой?». И потребовали немедленно написать статью в «Известия».

Прибежали ко мне, взяли мои документы, на их основе написали статьи. После этого состоялся визит Хрущёва, и наши отношения с Египтом повернулись. Это моя самая большая заслуга.

Чем запомнилась служба в Кувейте?

Погос Акопов: Я был послом в Кувейте с 1983-го по 1986-й. При встрече с эмиром сказал: «Зачем вы держите все яйца в одной корзине? Все капиталы в Америке и Европе. Шах Ирана погорел на этом». Он спросил: «Что предлагаешь?» — «Разместите 10 млрд в Росбанке СССР». — «Платите проценты». Тогда 11% годовых.

Я говорю: «Мы столько не можем. 5% с учётом колебаний курса доллара». Он: «Это твоё предложение для Москвы?» — «Моё личное». — «Езжай в Москву, согласуй». Я приехал, рассказал Рыжкову, подготовили постановление. Но через несколько месяцев меня отзывают и переводят в Ливию. Сказали: «Разберутся без вас».

Возможно, антиарабское лобби в Москве опасалось, что мы овладеем арабским миром. Потом, когда я в 1991-м приехал в Кувейт уже не послом, эмир спросил: «А где же наш проект?». Он был готов, но мы сами не стали. 10 млрд под 5% — огромные деньги.

Как произошло назначение послом в Ливию?

Погос Акопов: Я попросился на приём к Громыко. Он сказал: «У ваших предшественников не сложились доверительные отношения с Каддафи. Может, у вас получится?».

И дал советы: никогда не говори неправду, если не можешь сказать правду — промолчи, будь с ним предельно откровенен, а предел определяй сам — на то ты и посол. Главная задача — военно-техническое сотрудничество.

Как сложились отношения с Каддафи?

Погос Акопов: Только приехал, а Каддафи заявляет: «Прекращаю военно-техническое сотрудничество с СССР. Я плачу миллиарды, а вы поставляете фюзеляжи вместо авиационных двигателей». Я говорю: «Лидер, дайте 10 дней».

Собрал всех: главного военного советника генерал-полковника Платова (он разгонял митинги в Алма-Ате), военного атташе, представителей ГРУ, внешней разведки. Спрашиваю: «Правда?» — «Нет». — «Дайте справку за два дня». Не дают. Я ссылаюсь на положение, что посол имеет право откомандировывать. Наконец, получив добро от Ахромеева, дают справку: 80% военных самолётов, из них 60% не летают. Иду к Каддафи: «Вы на 90% правы».

Он спрашивает: «Что думаешь делать?». Я отвечаю: «Направлю предложение прислать делегацию военных представителей. Если за две недели вопрос не решится — ваше решение окончательное». Отправил телеграмму.

Потом узнал: телеграмма попала к Горбачёву, создали комиссию: Зайков, Шеварднадзе, Ахромеев, адмирал Гришин, Воронцов. На комиссии спросили: «Послу верить можно?». Все молчали. Воронцов сказал: «Можно верить. Он пишет правду».

Приехала делегация — 40 человек, 8 генералов. Месяц объезжали склады и базы. Выяснилось — 80% неисправности. Каддафи был доволен. Мы подписали соглашение на 23 млрд, поставили на 21, Каддафи заплатил 18, долг остался 2,3 млрд. Я спас военно-техническое сотрудничество.

Как прощались с Каддафи?

Погос Акопов: В 1991 году меня отозвали. Назначил прощальный приём, 16 апреля вылетал. Каддафи не принял меня, я направил открытую телеграмму. В 12 ночи звонок: «Сафир, вас завтра Каддафи ждёт. В 9 утра самолёт пришлёт». Прилетел. Обычно с переводчиком, а он говорит переводчику: «Выйди».

Спрашивает: «Ты зачем уезжаешь?» Я говорю: «Пять лет побыл, возраст пенсионный». — «Не в этом дело». — «Правду? Я остался один из проарабских послов. Сегодня такие послы — помеха для некоторых кругов». Каддафи сказал: «Вот это правда. Ваша политика изменилась. Горбачёв предал арабов». Потом Козырев кричал на весь мир: «Я с этими арабами на одном поле срать не сяду».

Чем Насер и Каддафи отличались друг от друга?

Погос Акопов: Каддафи считал себя учеником Насера.

Насер — фигура более крупная, международного уровня, один из лидеров движения неприсоединения.

По характеру и уму на порядок выше Каддафи. Но их объединяет одно — честность, преданность своему народу, стране и идеалам.

Почему Насер требовал советские войска?

Погос Акопов: Когда очень тяжело было, он много раз обращался к Советскому Союзу, чтобы мы направили туда войска. Мы отказывались, говорили, что Советская армия призвана защищать свою страну, мы ещё никогда никуда свои войска не отправляли. И только когда послом приехал Виноградов Сергей Александрович — мой учитель, Насер ему сказал: «Либо вы направляете в Египет военный контингент, либо я подаю в отставку и передаю власть прозападному Мухитдину».

Виноградов прилетел в Москву, доложил Брежневу и Политбюро. Было принято решение о направлении войск. Это был 1967 год. Вот тогда я понял, что такое настоящая политика.

Какие отношения сложились между Горбачевым и Каддафи?

Погос Акопов: Я приехал 16 января 1991 года, а 24 марта получил телеграмму от Горбачёва — посетить Каддафи. Тогда ставился вопрос о визите Каддафи в Союз. В не совсем деликатной форме: «Передайте, что мы примем, если он заплатит 4 млрд». Ночью, март, ливень, холодно. Я на машине километров 700 проехал. Приехал к нему.

А он ведь всегда такой бедуин — в палатке. Аскетичный был человек. Сидит в палатке, телевизор перед ним. Мы зашли с переводчиком. Я изложил эту теорию. Как он это услышал? Смотрит телевизор и не смотрит, не слышит ничего. Проходит секунда, две, минута, пять. Неловкое положение. Я ему говорю: «Лидер, что мне ответить?».

Он был настолько оскорблён. Мне самому было неприятно это выполнять. Но указания есть, я ничего не мог сделать. Его обвиняли в том, что он сумасшедший, непредсказуемый, террорист. Это всё чушь. Он написал «Третью мировую теорию». Я читал — она не для философа, она для простого человека. И он говорил: «Я написал для моих крестьян, для моего простого народа».

Что думаете об истории с заводом по производству химического оружия?

Погос Акопов: Американцы постоянно давили на нас, а мы — на Каддафи. Якобы у него под Триполи есть завод по производству химического оружия. А он говорит, что это фармацевтический завод. Мне дают указания, чтобы я уговорил Каддафи допустить американскую или ооновскую инспекцию. Это был горбачёвский период.

Я раз прихожу к нему, два прихожу. Наконец, третий раз. Он мне говорит: «Слушай, а как твоё мнение?». Я сказал: «Нет, я против».

А было так. Однажды Горбачёв направил ему послание. Мы перевели, пришли. Я говорю: «Лидер, переводчик зачитает». Зачитал. Он посмотрел на меня и говорит: «Я ничего не понял. Ты можешь своими словами объяснить?» Я думаю: как это — чистейший арабский язык не понять? Значит, он что-то хочет проверить — знаю ли я арабский. Я своими словами объяснил. «Ну, теперь понятно. А как твоё мнение?».

Я про себя думаю: там всё сказано в послании президента, зачем моё мнение? Но если я скажу, что согласен и нечего говорить, он меня больше никогда не примет. Я тогда ему говорю: «Давай так условимся. Если я скажу, что в послании всё сказано и мне нечего добавить — это означает, что я не согласен, но не могу комментировать. Если буду раскрывать и доказывать отдельные моменты — значит, я согласен. А третье: если я не согласен, я вам прямо скажу». Он посмотрел на меня и ответил: «Хорошо».

И вот когда возник вопрос с химическим заводом, он спрашивает: «А твоё мнение как?». Я говорю: «Я не согласен». — «Почему?» — «Во-первых, нет конвенции о запрещении производства химического оружия. Есть конвенция о запрещении распространения. Во-вторых, почему только вас проверять? Это дискриминация. Такое же оружие есть у Израиля. Почему Израиль не проверять, а вас? И третье: мы же друзья, дружественные страны. Почему мы должны идти на поводу у американцев?».

Он спрашивает: «Ну и что ты собираешься делать?». Я говорю: «То, что я вам сказал, вложу в ваши уста и напишу в Москву». Он говорит: «А ты где?» А я внизу пропишу, что я согласен. Вот так.

Что было после возвращения из Ливии в Москву?

Погос Акопов: Такие вот эпизоды привели к тому, что у нас сложились действительно доверительные отношения. Он принимал меня больше, чем своего премьера. Потом я приехал в Москву. Сразу же Шеварднадзе назначил меня исполнительным директором внешнеполитической ассоциации. Фактически я был вторым лицом. Поработали мы недолго. Я приехал 16 апреля, вышел, 18-го уже был у него. В 1993-м, в марте, он уехал.

Мы избрали Бессмертных президентом, а я остался вице-президентом, до сих пор. В 96-м году меня избрали председателем Совета Ассоциации дипломатических работников. До 2003 года был председателем Совета, а с 2010-го — президент.

Многие годы входил в состав экспертного совета комитета по международным делам в Госдуме и Совете Федерации. Состою также в почётном комитете Императорского православного палестинского общества.