Началась Страстная Седмица. Многие знают в целом, как прошли последние дни Христа на земле, но не знают подробностей. Поговорим о них.
Итак, Христос арестован и доставлен на суд (Синедрион). Существовали так называемые малые синедрионы и один Великий Синедрион (Верховный суд), куда дело передавалось в случае особой важности. Штатным первосвященником в год распятия Христа был Каиафа. Суду Великого Синедриона подвергались только его члены и высшие священники. Всех остальных судил малый местный синедрион. В нем снимался предварительно допрос и решался вопрос о наказании или о том, не надо ли дело передать в Великий Синедрион. Таким образом Христос был доставлен в местный синедрион, к первосвященнику (это оспаривается) Анне. Суд в Иудее не знал государственного преследования – уголовный процесс мог быть начат только по жалобе свидетелей. Они были и обвинителями. Но свидетелей во время этого первого допроса у Анны не нашлось. Поэтому все началось прямо с допроса обвиняемого.
На вопрос об учениках и учении Христос ответил: «Что спрашиваешь Меня? спроси слышавших Меня; вот, они знают, что Я говорил». Этими словами Христос прямо указал на незаконность данного допроса. Тогда один из слуг Анны со словами «Так ты отвечаешь первосвященнику» ударил его, хотя закон не только запрещал бить подсудимого, но предоставлял ему полную свободу слова и действия (см. Деян. 7, 23,3). Христос напомнил он этом: «Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо – что ты бьешь Меня?». Таким образом, Христос отказался отвечать на этом суде, считая его юридически незаконным, а Анна должен был прекратить допрос и послать узника к Каиафе. Именно в его покоях, несмотря на поздний час, собрались «первосвященники, старейшины и книжники», и дело должно было приобрести формально законченный вид.
Здесь важно помнить, что Великий Синедрион был устроен таким образом, чтобы свести к минимуму возможность судебной ошибки. Состоял он из 71 человека (чтобы голоса никогда не разделялись поровну). Членами синедриона выбирались левиты (священники) и миряне, дочери которых могли быть замужем за священниками, то есть могущие доказать свое происхождение. Прежде чем стать членом Великого Синедриона, надо было пройти несколько низших инстанций: быть раньше судьей по вопросам тяжбы, грабежа, оскорблений, воровства, обмана. Каждый город в 120 человек имел свой синедрион из 23 человек. Только прослужив в провинциальном синедрионе и в одном из двух иерусалимских, можно было считаться кандидатом в высший. Кроме того, по правилам «ни один не принимается в синедрион, если он не обладает прекрасным телесным развитием, мудростью, красотой, знанием магии и 70 наречий, – если не может слушать дело без переводчика и если он не в прекрасном возрасте». Запрещалось назначать в Синедрион очень старых, кастратов и бездетных, как слишком жестоких. Юрисдикцией Великого Синедриона было идолослужение, лжепророки, богохульники, соблазнители и государственные преступники. Самое раннее время открытий заседаний – восемь часов утра. Заседать могли до вечера, в праздники и субботы не заседали, а также накануне этих дней. Ни до рассвета, ни после заката дело не могло быть начато.
Существовала строгая презумпция невиновности. Дело начиналось разбором оправдывающих обстоятельств, свидетелями могли быть только лица высокой нравственности и незаинтересованные. Враги не допускались вообще, причем врагом считался всякий, с кем подсудимый, поссорившись, не разговаривал три дня. Рабы, женщины, игроки в кости, голубятники, ростовщики, торговцы, виновные в обмере и обвесе, воры, родственники между собой или судьями на суд не допускались. Свидетель, давший показания в пользу обвиняемого, не мог уже свидетельствовать против. Свидетели должны точно указать не только место, время и обстоятельства содеянного, но даже мельчайшие обстоятельства. Судья при полной доказанности вины должен был спросить свидетеля, старался ли он отговорить преступника и знал ли преступник, что именно ему угрожает. Если свидетель отвечал отрицательно, приговор смягчался. Кандидаты в Синедрион могли принимать участие в дебатах только тогда, если их мнения были в пользу подсудимого. Время дебатов было не ограничено. Подача голосов шла, начиная с младших, чтобы старшие своим мнением не влияли на неопытных. Для оправдания хватало простого большинства, для обвинения нужно было большинство в два голоса – если его не получалось, то число судей увеличивалось на два и шло новое голосование, и так далее до результатов.
Приговор оправдательный объявлялся и исполнялся немедленно, осуждение объявлялось только на следующий день. Тогда снова открывалось формальное совещание, и каждый мог свободно отказаться от обвинения, если за ночь он передумал. Во время шествия на казнь «один из служителей правосудия стоит у двери судилища, держа платок, другой же верхом сопровождает шествие до того пункта, с которого он еще ясно может видеть первого. Если бы являлся кто-нибудь, желающий доказать, что осужденный невиновен, то первый машет платком, а верховой с поспешностью возвращает осужденного», и дело разбирается снова. Мало того, сам осужденный имел право сказать: «У меня еще имеется довод в мое оправдание», тогда его также возвращали и так его можно было возвратить до пяти раз. Впереди шествия шел глашатай и кричал: «Такого-то ведут на казнь за то-то и за то-то. Всякий, кто знает что-либо оправдывающее его, пусть придет и скажет». И если таковой находился, дело рассматривалось опять.
Когда судили Христа, была глубокая ночь. Если вспомнить пение петуха, то суд продолжался более часа и происходил с третьего по четвертый час ночи. Обвиняемый стоял на помосте, откуда видел Петра, сидящего у костра во дворе суда. Когда начался суд «многие лжесвидетельствовали на него, но свидетельства их были недостаточны». «По свидетельству двух или трех свидетелей должен умереть виновный, но не должно казнить по свидетельству одного» (Втор., 17, 6). Одиночный свидетель должен был сам подвергаться телесному наказанию, как нарушающий закон Моисея. Свидетельствовать можно было только то, что видел и слышал сам. Если свидетели заявляли о том, что они сами были свидетелями преступления, то с этого начинался процесс.
Допрашивали свидетелей поодиночке и только о главных обстоятельствах, о времени, о месте, о способе свершения преступления; что касается побочных обстоятельств, деталей, то они составляли так называемый «разопрос», которым процесс оканчивался. Только при полном согласии всех этих пунктов показаний свидетелей доказательство считалось полученным. В случае с Христом свидетельств было много, но они не составляли согласованной группы. Один свидетель не подтверждал другого, за исключением двух: «Мы слышали, как он говорил: я разрушу храм сей рукотворный и через три дня воздвигну другой, нерукотворный». Если дело шло о богохульстве, публика удалялась и даже свидетели не все должны были полностью повторять текст богохульства, достаточно было сказать: «И я слышал то, что и они». Здесь возникло разногласие — Христос о храме говорил дважды и один раз сказал: «Могу разрушить храм Божий и в три дня его создать» – неполное совпадение этих формул (сначала приводились, очевидно, более мягкие) и сделали оба свидетельства недействительными, а изменять показания на суде было нельзя. То есть процесс нужно было считать со стороны суда проигранным. Но Каиафа обращается к Христу с заклятием, что было строго запрещено для обращения к подсудимому – клятва именем Божиим могла даваться только свидетелями (клятва для обвиняемых была возможна лишь по денежным делам). И в особенности это было запрещено в делах, по которым мог быть вынесен смертный приговор, потому что это значило бы толкнуть подсудимого на клятвопреступление. Кроме того, сказанное подсудимым не имело юридического значения, ибо, во-первых, это значило осудить человека по единственному свидетельству, а во-вторых, признание обвиняемого не считалось доказательством: «наш закон никого не осуждает на смерть на основании его собственного признания» (Маймонид). Однако Каиафа пренебрег законом, спросив: «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, сын Божий?». «Ты сказал», – ответил Христос, после чего Каиафа разодрал свои одежды, показав, что все слышали богохульство. Все остальные судьи сделали, скорее всего, то же самое, ибо один первосвященник не имел права рвать свои одежды. Эти одежды затем запрещено было чинить.
Итак, Христу был вынесен смертный приговор. Для окончательного утверждения приговора требовались еще сутки, но уже через 12 часов наступал Песах, поэтому второе и окончательное заседание устроили через несколько часов после первого. Приговор был утвержден, после чего Христа повели к Пилату опять же в нарушение закона – по закону утверждение приговора откладывалось на следующий день, так как тот, кто обвинял, может найти повод для оправдания, а кто оправдывал, не имел права обвинять.
Прокуратор Понтий Пилат был пятым наместником Иудеи, официальным представителем Рима в провинции империи. Пилат вышел и спросил: «В чем вы обвиняете человека сего?» После чего услышал три обвинения: 1) Развращение народа; 2) отказ платить подать кесарю, 3) называл себя Царем Иудейским. Второй пункт подходил под понятие Crimen alsae aut minutae Majestatis (оскорбление величества или государственная измена) и наказанием за это преступление было лишение пищи и «повешение на несчастном дереве». Услышав все это, Пилат вызвал Иисуса на допрос, который вел сам, хотя обыкновенно это делали квесторы. Итогом допроса было то, что Пилат не понял, за что обвиняют Христа. Обвинители начали протестовать. Кто-то сказал, что Христос галилеянин и Пилат послал Его к правителю Галилеи Ироду, который прибыл в Иерусалим на праздник и жил в доме отца. Христос не стал разговаривать с Иродом и тот, посмеявшись, отослал Иисуса обратно к Пилату.
После этого Христа вывели на Лифостротон – высокий помост, с которого хорошо было видно обвиняемых и самого Пилата. Внизу стояла толпа. Пилат сказал о том, что Христос невиновен, но уступая толпе, приказал «наказать Его бичами», а также спросил «хотите ли, отпущу вам царя Иудейского? » (такой обычай – отпускать арестованного на праздник – был у римлян в день рождения императора). Толпа была непреклонна. По точному выражению Агамбена «мир в своей бренности хотел не спасения, а правосудия». Пилат «умыл руки» и отдал Христа на бичевание. Осужденного на бичевание раздевали догола и, согнув, привязывали к низкому столбу. Бичевали вязовыми прутьями или плетьми, к концам которых привязывали костяные иглы или куски свинца. При бичевании нередко рассекали тело до костей или даже до внутренностей, часто истязуемый не переживал экзекуции. Поскольку Христа били не ликторы, а солдаты, то скорее всего они били его именно бичами на глазах у десятков солдат. Издеваясь над Его словами о царском достоинстве, солдаты, хохоча, набросили Христу на плечи чей-то военный плащ, вместо короны надели Ему на голову терновый венок, а в руки дали стебель палестинского тростника (скипетр). После этого они стали комически приветствовать Христа, кланяться ему, а затем били по лицу, плевали в Него и били расщепленными стеблями тростника по голове – такой стебель при ударе трещит и издевательство выглядело еще смешнее.
После этого полумертвого Христа вернули к Пилату, который сказал «Се человек». Пилат вновь показал Христа толпе, видимо, думая, что жалкий вид подсудимого вызовет жалость. Но толпа по-прежнему кричала: «Распять его. Если ты отпустишь его — ты не друг Кесарю». Это было уже политическое обвинение в адрес самого Пилата и прокуратор отдал Христа на распятие. В конце концов от него, римлянина, были страшно далеки все эти религиозные споры иудеев, которые он, скептик, не воспринимал всерьез (вспомним его насмешливое «Что есть истина?»).
В целом суд над Христом у Пилата стал одним из самых уникальных событий мировой истории. «Когда Иисуса привели к Пилату, – писал Шпенглер, – мир фактов и мир истин столкнулись здесь непосредственно и непримиримо – с такой ужасающей ясностью, с таким буйством символичности, как ни в какой другой сцене мировой истории».
На Христа возложили, очевидно, не весь крест, а верхнюю перекладину и погнали по улицам города к месту казни за ворота – в черте города казни запрещались. Крест был, судя по всему, невысоким – в Палестине было мало дерева, да и разницы не было никакой – распинать на высоком или низком кресте. Впереди шел человек и оповещал всех, кто и за что будет казнен. В случае с Христом Пилатом была изготовлена табличка с надписью «Иисус Назорей, Царь Иудейский» на трех языках, которая вызвала скандал, но Пилат отказался менять надпись: «Что написал, то написал». Христа вывели за ворота и распяли на Голгофе. На крест была прикреплена табличка, рядом были распяты два разбойника – поодиночке старались не казнить, обычно для казни собирали несколько человек. Страдания на кресте были невыносимы. Неестественное положение тела не позволяло сделать ни одного движения, чтоб не причинить всему телу страшную боль – от любого движения начинали двигаться гвозди в ранах. Кроме того, кровь скоро начинала приливать к голове и вызывать страшные боли. От неестественного положения тела человек на кресте начинал задыхаться, ему нужно было хоть как-то изменить положение тела, чтобы вздохнуть. Для этого под ноги прибивали подставку, опираясь на которую, можно было вздохнуть (она до сих пор изображается в виде косой черты на православных крестах). Таким образом умножались страдания распятого. Некоторые распятые, однако, оставались живыми на крестах до трех дней.
Избитый и истерзанный Христос был настолько слаб, что умер уже через три часа. Перед смертью он страшно страдал, хотел пить, и кто-то из воинов обмакнул губку в глиняный сосуд с освежающей жидкостью и стал совать ее на конце стебля тростника ему в лицо – напоить распятого человека из кувшина было невозможно, так как он не мог бы откинуть голову, чтобы напиться. Наступал закат. То есть начинался праздник. Оставлять распятых на праздник на крестах было запрещено. Синедрион потребовал снять распятых. Для этого решили перебить распятым ноги – это приводило к быстрой смерти, так как останавливалось дыхание. Разбойникам так и сделали, но для Христа эта мера не понадобилась – Он уже умер. Тогда, чтобы убедиться в Его смерти, один из воинов ударил Христа копьем в грудь и из раны вытекли кровь и вода (лимфа) – то есть воин попал копьем в сердце.
«На том месте, где он распят, был сад и в саду гроб новый, в котором еще никто не был положен. Там положили Иисуса ради пятницы иудейской, потому что гроб был близко. «Когда же настал вечер, пришел богатый человек из Аримафеи, именем Иосиф, который тоже учился у Иисуса; он, пришедши к Пилату, попросил тела Иисусова. Тогда Пилат приказал отдать тело. И, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницей и положил его в новом своем гробе». Каменную гробницу могли позволить себе только очень богатые люди. Тело обматывали плащаницей, голову платком (сударем), промазывали и тело, и пелены благовонными маслами, тело укладывали на каменное ложе в гробнице и заваливали ее большим камнем. Христа погребли и, зная, что Он говорил о своем воскресении, приставили к гробнице стражу, чтобы тело его не выкрали и не сказали потом, что Он воскрес. Подходила к концу суббота…
До нашего времени удивительным образом дошли вещественные свидетельства страданий и смерти Христа. Терновый венец Христа, который хранится в Париже (шипы с него разобрали, как святыни), фрагменты креста, на котором Он был распят, гвозди, которыми он был распят, Его хитон, табличка с креста, столб бичевания, фрагменты трости, губки, бичей, лестница, по которой вели Христа к Пилату, копье Лонгина сотника и, наконец, Туринская плащаница, изображение на которой уже более сотни лет вызывает горячие споры. Через эти святыни мы становимся сопричастными той далекой и вместе с тем очень близкой трагедии, с которой началось спасение человека.
Борис Якеменко – историк
