ВАШИНГТОН (ИА Реалист). С момента начала войны США и Израиля против Ирана в конце февраля 2026 года президент Дональд Трамп так и не смог чётко определить цели конфликта, говорится в аналитическом статье журнала Foreign Affairs.
Его риторика металась от требований смены режима до ослабления военной мощи Ирана, а затем — до обеспечения безопасного прохода через Ормузский пролив. Чаще всего он делал упор на ядерную программу Тегерана.
Странный фокус для войны, которая саму ядерную инфраструктуру почти не затронула, но вполне понятный для политика, который в 2018 году вышел из «ядерной сделки» Барака Обамы, а год назад хвастался, что «уничтожил» иранскую программу. «Сделка, которую мы заключаем с Ираном, будет намного лучше, чем СВПД», — писал Трамп в Truth Social в конце апреля.
Однако достичь такого соглашения будет гораздо сложнее, чем кажется президенту. Главная причина: с тех пор как Трамп в первый раз разорвал договор 2015 года, ядерные возможности Ирана продвинулись далеко вперёд. Сейчас переговоры сосредоточены на двух элементах — сроке моратория на обогащение и судьбе накопленного высокообогащённого урана.
Оба необходимы, но оба недостаточны. За семь лет Иран радикально улучшил технологии производства и установки центрифуг, резко сократив время, необходимое для получения материала для бомбы. К тому же в знаниях международных инспекторов появилось всё больше пробелов.
Для имиджа Трампу нужна сделка, кардинально отличающаяся от СВПД 2015 года. Соглашение 2026 года должно выйти далеко за рамки ограничений на обогащение и запасы. Оно должно создать новые, детальные процедуры, позволяющие инспекторам понять реальный потенциал Ирана и предотвратить скрытое движение к оружию. Если этого не сделать, бомбили ли США Иран, сколько бы ни длился мораторий на обогащение и куда бы ни делся уран — Тегеран всё равно окажется после войны ближе к ядерной бомбе, чем до неё.
Иран научился спринтовать
Ещё в июне 2025 года иранская программа обогащения была серьёзно ослаблена ударами США и Израиля в ходе так называемой «12-дневной войны»: убиты учёные-ядерщики, разрушены подземные объекты в Фордо и Натанзе.
Тем не менее ядерная проблема Ирана сегодня стоит острее, чем в 2015 году. Тогдашний договор ограничивал не только число центрифуг, но и, что важнее, их типы и возможность проведения исследований. После выхода США из СВПД эти ограничения перестали действовать.
За последующие годы Иран приобрёл технологические знания в производстве и эксплуатации центрифуг — знания, которые нельзя уничтожить бомбами. К июню 2025 года его лучшие центрифуги стали примерно в шесть раз эффективнее, чем в 2015 году.
Кроме того, Иран ускорил монтаж: в 2015 году он мог устанавливать около двух «каскадов» (связок примерно из 170 центрифуг) в месяц; в 2025 году — почти в три раза быстрее.
В итоге Тегерану нужно гораздо меньше времени на производство материала для бомбы, даже если ему придётся восстанавливать ядерную инфраструктуру с нуля. При прежних ограничениях СВПД Иран мог бы пройти дистанцию до оружия примерно за год, идя умеренным шагом.
Сторонники договора утверждали, что этого времени достаточно для обнаружения попытки рывка и ответа. Но между 2018 и 2025 годами Иран научился спринтовать. В результате даже если Трамп добьётся от Тегерана полного прекращения обогащения и вывоза всего высокообогащённого урана (что гораздо жёстче условий 2015 года), Иран всё равно может финишировать быстрее.
Оценка авторов статьи (участников предыдущих переговоров): даже если война уничтожила все центрифуги в Натанзе и Фордо, Тегерану потребуется ближе к полугода, чем к году, чтобы где‑то установить более совершенные машины и наработать материал на одну бомбу. Срок станет ещё короче, если Иран сохранит тысячи килограммов обогащённого урана более низкой чистоты.
Пробелы в знаниях: тайные объекты и оружейные исследования
Известные ядерные объекты Ирана лежат в руинах. Но велика неопределённость: есть ли у страны другие, скрытые объекты? Иран имеет долгую историю тайного обогащения — оба известных завода (Натанз и Фордо) строились тайно. В начале 2025 года Тегеран объявил о плане построить третий подземный объект в Исфахане, а спутниковые снимки до войны усилили опасения, что ещё один крупный объект возводится у горы Пикакс близ Натанза. МАГАТЭ не посещало эти объекты, и их статус неизвестен — равно как и любых других незаявленных сооружений.
В 2003 году, после разоблачения Натанза, Иран временно согласился на применение Дополнительного протокола — документа, разработанного именно для выявления скрытой деятельности. СВПД 2015 года прямо требовал от Ирана выполнять Дополнительный протокол и усилить контроль над производством центрифуг. Прослеживая каждую произведённую центрифугу, инспекторы могли убедиться, что все они установлены на заявленных объектах, а не перенаправлены в неизвестные места.
Программа мониторинга центрифуг продолжалась и после выхода США из сделки, но рухнула в 2021 году, когда Иран прекратил сотрудничество в отместку за убийство своего учёного-ядерщика «Моссадом».
С тех пор Иран произвёл десятки тысяч центрифуг. Большинство, вероятно, установлены в Натанзе и Фордо, но если даже несколько сотен попали на тайные объекты, они могут быстро превратить низкообогащённый уран в оружейный.
СВПД сосредоточился в основном на ограничении обогащения, а не на сборке оружия — потому что контролировать обогащение легче, чем отслеживать деятельность по разработке боезарядов (компьютерное моделирование, испытания взрывчатки, работа над конструкцией), которую можно вести в малых лабораториях, неотличимых от обычных исследовательских.
Долгие годы американская разведка считала, что Иран не ведёт ключевых оружейных работ. Секция Т в СВПД касалась ограничения деятельности по разработке ядерного оружия, но механизм принуждения был размыт.
Однако природа угрозы изменилась. Раньше главным препятствием было получение расщепляющегося материала; теперь, когда Иран ускорил обогащение, стало возможным сосредоточиться на оружейной сборке.
В 2024 году американские разведслужбы тихо убрали из своего ежегодного доклада многолетнюю оценку о том, что Иран не занимается такими работами. Предотвращать и выявлять оружейную деятельность трудно, но мир больше не может этого избегать.
Обеспечить такой доступ инспекторам было бы сложно при любых обстоятельствах, а теперь стало ещё труднее: Иран заявляет, что инспекции МАГАТЭ помогли шпионажу, который привёл к ударам 2025–2026 годов по его объектам.
Что значит «хорошая сделка»?
Прекратить войну дипломатически — по-прежнему в интересах США. Но того, что работало в 2015 году, уже недостаточно. Вывоз урана, обогащённого до 60% («ядерная пыль» по терминологии Трампа), снял бы самую острую проблему. Полное приостановление обогащения на пять лет, как, по сообщениям, предлагал Иран, пошло бы дальше некоторых ограничений СВПД. Однако сделка, сосредоточенная только на обогащении и запасах, больше не решает проблему.
Хорошее соглашение теперь должно учитывать:
- Улучшенные технологии обогащения Ирана — более быстрые центрифуги и ускоренный монтаж.
- Потенциал скрытой деятельности — возможность обогащать на незаявленных объектах.
- Способность конвертировать уран в развёртываемое оружие — оружейную деятельность.
Для этого новый договор должен:
- Обязать Иран возобновить выполнение Дополнительного протокола, который помогает МАГАТЭ находить скрытые объекты.
- Поручить инспекторам составить максимально полный учёт всех центрифуг, произведённых Ираном с 2021 года, когда он прекратил расширенный мониторинг. То, что многие производственные мощности сейчас разрушены, эту работу сильно осложнит.
- Обеспечить проверяемую информацию о неядерных исследованиях и военной деятельности, которые могут иметь оружейное применение, и дать МАГАТЭ право инспектировать военные объекты. Иран будет сопротивляться, но неопределённость в праве агентства проверять подозрительную деятельность должна быть устранена сейчас, а не оставлена на будущее.
Тревожный сигнал
То, что администрация Трампа почти не упоминает вслух, какую роль в сделке должны сыграть верификация и мониторинг МАГАТЭ, — очень тревожный знак. В целом всю военную кампанию США отличало отсутствие предварительного планирования: недостаточно проработаны ни возможная траектория конфликта, ни его влияние на мировую экономику, ни ближайшие союзы, ни доверие к Вашингтону. Было бы большой ошибкой, если бы таким же отсутствием внимания к деталям отличалась и работа над новым ядерным договором.
Мэттью Шарп — старший научный сотрудник Центра ядерной политики Массачусетского технологического института
Нейт Суонсон — директор проекта «Иранская стратегия» Атлантического совета
