МОСКВА (ИА Реалист). Олег Морозов — фигура, чья карьера охватывает всю новейшую историю российского парламентаризма: от создания партии власти до руководства комитетом Госдумы по контролю.
Восемь созывов политик представляет в Думе Татарстан. Его называют архитектором «Единой России» и хранителем политического наследия эпохи президента Владимира Путина.
В интервью ИА Реалист Морозов отходит от привычной роли строгого парламентского спикера. Он размышляет о природе парламентского контроля, раскрывает свою партийную формулу социального консерватизма как попытку соединить «Россию тысячелетнюю, советскую и сегодняшнюю».
Особое место в беседе занимают темы, которые редко поднимаются в официальных выступлениях политика.
Олег Викторович, вы с 2021 года возглавляете комитет Госдумы по контролю. Что сегодня значит для вас этот контроль — надзор за чиновниками, политический мониторинг или работа с общественными настроениями?
Олег Морозов: Парламентский контроль и наш комитет — особый контролирующий орган, не надо его путать с привычными органами контроля, которые надзирают за чиновниками, за исполнением закона, за деньгами в государственном смысле этого слова. Это орган парламентского контроля, который действует в соответствии с законом.
Но вы правы в том, что ранее такого комитета не было, он появился с 2021 года. Это была идея председателя Госдумы Вячеслава Володина — создать такой комитет.
Смысл его работы состоит в том, чтобы сделать каждодневной и системной деятельность по контролю за выполнением решений, которые принимает Государственная дума. Вот это и есть главная цель парламентского контроля.
Второй аспект: когда в текущей работе Государственной думы возникает какая-то конфликтная ситуация в части деятельности правительства или какой-то жалобы, которую дума получила от людей.
Например, насколько эффективно и правильно работают сегодня концессионеры, которые получают примерно 10% объёмов услуг ЖКХ.
Поскольку эти структуры работают по льготным финансовым условиям, возникает вопрос: почему, работая на льготных условиях, вы устанавливаете такие тарифы и так исполняете обязательства перед гражданами, что впору обращаться в прокуратуру? И вот по инициативе председателя думы наш комитет совместно со Счётной палатой проводит контрольное мероприятие и высказывает свои рекомендации, что с этим делать, — с пониманием того, что там надо наводить порядок: и в концессионных соглашениях, и в их финансировании, и в обязательствах перед гражданами.
Третий аспект — это взаимодействие со Счётной палатой, главным институтом парламентского контроля.
Признаюсь, до недавнего времени мы сами поймали себя на таком неблаговидном факторе, когда Счётная палата проводит какие-то контрольные мероприятия по поручению Государственной думы, и вдруг выясняется, что на площадке Государственной думы эти результаты не были рассмотрены, не погружены в действующие законодательные акты. То есть поручили, получили результат, почитали, приняли к сведению…
И председатель через наш комитет сказал: «Стоп, это неправильно». Если мы поручаем Счётной палате какие-то проверочные мероприятия, мы должны на площадке Госдумы их рассматривать, высказывать своё мнение, свои заключения, продолжать эту работу. В противном случае получается, что мы имеем мощнейший инструмент, который используем недостаточно эффективно.
Четвёртый аспект: наш комитет отвечает за все базовые взаимодействия с Правительством.
Отчёт Правительства конституционный, который проводится раз в год. Все «правительственные часы», коих в этом созыве было уже 54. Это все — полномочия нашего комитета.
Более того, в нынешнем созыве мы внесли поправку. По поручению председателя наш комитет готовил поправку в регламент о том, что теперь все «правительственные часы» сопровождаются принятием постановления. Это означает, что мы включаем инструмент парламентского контроля.
Не просто мы послушаем, что нам сказал министр о том, что он делает, отчитался. Нет. Мы перед итогом этого «правительственного часа» принимаем соответствующее постановление. И это инструмент нашего контроля за тем, что же делается на данном направлении.
«Я никогда не выступаю по тексту, который был написан кем-то другим. Чаще я выступаю без всякой бумаги. Но, когда это нужно, я читаю текст, который всегда написан мною лично — от первой и до последней буквы», — заявили вы в далеком 2007 году.
Олег Морозов: Правда.
В каких случаях вам приходилось читать собственный текст от первой и до последней буквы?
Олег Морозов: Очень простой ответ. Когда я выступаю от комитета или выступаю на какой-то площадке от имени Государственной думы, я всегда пишу текст сам. И я, отрываясь от бумаги, фактически читаю этот текст, где отвечаю за каждое слово, за каждый вывод. Это, если хотите, такая парламентская культура.
Я не свою точку зрения высказываю, а точку зрения какого-то института, комитета своего, думы. Если я вне думы выступаю по каким-то думским проблемам, тогда я предпочитаю, чтобы у меня были выверенные до последней запятой формулировки. Я отвечаю за каждое слово.
Во всех других случаях я предпочитаю формат свободного художника, который имеет право высказать свою точку зрения, поспорить с кем-то, высказаться, может быть, немножко резче, чем это положено было бы в первом случае.
Уверяю вас, я владею и тем, и другим жанром совершенно свободно. Ещё раз повторю, это элемент парламентской культуры, когда ты должен в одном случае буквально отвечать за каждое слово, а в другом случае ты находишься в диалоге с аудиторией, свободно высказываешься.
Даже когда выступают фракции, я выступаю, как правило, по тезисам, которые написал — несколько позиций. Я их обосновываю. Здесь более свободный формат, он политический и идеологический. И мне это ближе. Это моя профессия, поэтому я здесь предпочитаю говорить свободно, и это лучше воспринимается аудиторией.
Кстати, об идеологии. Вы один из создателей «Единой России» и её многолетний идеолог. Могли бы вы коротко раскрыть формулу идеологии партии?
Олег Морозов: Это было написано в манифесте, в самом первом программном документе. Я готовил проект этого документа, там написано, что мы — партия социального консерватизма. Я бы сегодня эту формулу применил, поскольку мы консерваторы в той части, что пытаемся провести идейную политическую линию через все эпохи существования политической истории России.
Эта идея правильная и сложная. Провести связь времён между Россией тысячелетней, Россией советской и Россией сегодняшней. Это всё одна страна с одной историей, которая опирается на мощнейший фундамент своей истории, веры и многонациональности.
Попытка сделать упор на какой-то один период, а второй вычеркнуть, обычно кончается очень плохо. Всегда ты, вычёркивая что-то, начинаешь уничтожать собственную страну. Поэтому, когда я вижу сегодняшний спор между белыми и красными, я, честно говоря, его не понимаю, потому что даже моя семья больше красная с точки зрения моего деда, который воевал в Гражданскую войну.
Папа был правоверным коммунистом. А мне отец как-то сказал однажды совершенно потрясающую фразу: «Если б я был русским офицером в семнадцатом году, я был бы белым». Потому что я бы присягу давал. Присягал царю, Отечеству, я бы был там. Хотя отец был абсолютный большевик. Но он, понимая, что такое Россия, сказал: «Вот тогда бы я был там».
Я так поразился этой фразе. Правоверный коммунист, мой отец, он прошёл всю войну, был тяжело ранен, шёл в бой за Родину, за Сталина.
Почему социальный консерватизм? Потому что Россия в силу её огромности, многоплановости, многонациональности, многорелигиозности, если она не обеспечивает социальное благо всем или, по крайней мере, ставит такую задачу, она обречена на конфликты, на революцию.
Равно как постоянно взбадривать такую страну, как Россия, революциями — это просто путь в катастрофу. Потому что такой огромной стране, как Россия, нужна стабильность как большая ценность.
Вспоминаются слова Столыпина: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Потому что когда страну трясёт постоянно, когда страну ломают, корёжат, объявляя что-то реформами, которые на самом деле не являются таковыми, а являются сломом традиций, правил, это для России неприемлемый путь.
Поэтому когда-то я вывел формулу — социальный консерватизм.
Как примирить белых и красных? Может быть, им любви не хватает, понимания, желания друг друга услышать?
Олег Морозов: Безусловно. Дело в том, что рано или поздно это примирение неизбежно, потому что каждый из нас одновременно и красный. Вот в том-то и проблема. Это всё равно что взять и поделить себя самого на две части. Вот мы все и белые, и красные одновременно. Как раз это и есть вопрос преемственности всей нашей.
Примирение неизбежно. И оно должно основываться на понимании блага России. Потому что любой конфликт на этой почве, особенно если он обрастает политикой, политическим поведением, неприятием категорически позиций другого, он просто опасен для страны.
У нас столько вызовов, что делить историю, да ещё через самого себя, через правую-левую половинку своего тела или мозга, абсолютно бессмысленно. Это примирение неизбежно. Другое дело, должно пройти какое-то время. Это так же, как вся дискуссия по поводу выноса Ленина из Мавзолея.
Я всё время, когда участвую, я спрашиваю сам себя и другую сторону, с которой мы это обсуждаем. А правда, что сегодня это тот вопрос, который нам с вами надо обсудить? А правда — это так важно, чтобы мы с вами сейчас ещё поссорились в результате этого разговора, потому что у нас могут быть разные позиции?
А не лучше ли оставить обсуждение тому поколению, у которого это уже не будет болеть? Вот, например, когда выносили из Мавзолея Сталина, моему отцу было больно. Потому что это его мир, он прошёл с этим войну, он кровь проливал. При всём при том, что он потом тоже многое переосмыслил в роли личности Сталина. Но это травма для человека. Так же и тут. Даже если вы скажете, что идею сохранить Мавзолей, как иногда говорят, в статистике поддержит только 35%.
Слушайте, 35%! А ничего, что 35% испытают от этого чувство горечи, ущербности, несправедливости. Тогда зачем? Это вопрос о примирении.
В 2021 году в интервью ИА Реалист вы говорили, что Владимир Путин за годы своего правления «колоссально вырос как лидер». Как бы вы охарактеризовали Путина сейчас, в 2026 году, на фоне СВО и растущего международного давления?
Олег Морозов: Я не тот человек, который имеет право давать какие-то оценки своему президенту. Я просто наблюдаю эволюцию, и в этом смысле я вижу, что Путин из человека, которого никто не знал в 1999 году, когда мы его впервые утверждали в качестве премьера, превратился в лидера мирового масштаба. Просто потому что он был теневой политик, он занимал должности, которые не предполагают публичности: возглавлял управление делами Президента, а потом ФСБ. А до этого он был на питерской площадке. Знаете, что лежит в основе вот этой главной метаморфозы?
Мне кажется, Путин сформулировал главную на сегодняшний день идею России и через это стал лидером международного уровня, когда он сказал, что Россия может существовать только тогда, когда она суверенна, независима и самостоятельна. Этим пожертвовать никогда нельзя. Любые попытки это сделать, как это было в девяностые, оборачиваются для нас катастрофой. Мы почти в эту катастрофу вляпались. Собственно, Путин её и остановил.
И СВО — это не чьи-то хотелки. СВО выросло из цивилизационного конфликта. Из попытки ограничить наш суверенитет, наступить нам на наши ценности, на наши права политические, на наших соотечественников, людей, которые говорят по-русски, но живут за пределами нашей страны. Ведь когда мы смирились с потерей Украины как части нашей великой державы, мы-то исходили из того, что это плохо, но это близкий нам мир. Что даже эти территориальные утраты и то, что Крым совершенно неведомым даже с юридической точки зрения путём стал частью Украины, это тем не менее надо принять как неизбежность, потому что это наш такой общий мир, где мы будем все вместе, будем по-прежнему через границу общаться.
И вдруг получается, что вместо этого мы получаем у себя в мягком подбрюшье враждебную страну, которая начинает с нами такой цивилизационный конфликт. Переписывает историю, сносит памятники, обвиняет всех в смерти, придумывает и проводит какую-то антирусскую политику, запрещает русский язык, а потом начинает ещё и снарядами бить по своим городам.
Это был вызов, который нужно было принимать. Либо, если не принимаешь, смотри пункт первый. Тогда ты несамостоятельный, ты не суверенный, ты в этом мире ничего не стоишь.
С какой войной в истории России вы бы сравнили СВО на Украине в плане значимости?
Олег Морозов: Подсчитано, что Россия вела за свою историю порядка 2000 войн. Россия — воюющая страна. С тех пор как мы возникли, мы так и воюем. Мы из одной войны переходим в другую войну.
Не принято было говорить об этом, но когда недавно я был во Вьетнаме и мне рассказывали то, чего я не знал даже — как воевали наши лётчики, наши ПВОшники во время Вьетнамской войны.
Мы там сбивали Б-52 десятками. Был случай, когда полтора десятка вот этих замечательных уничтожали — они до сих пор на вооружении у американцев, уже 80 лет. Мы их сбивали на территории Вьетнама. Наши истребители сбивали американские истребители.
А Корейская война, где тоже были знаменитые атаки наших истребителей на американские. Был у них в истории «чёрный четверг», когда мы там в воздушном бою, не потеряв ни одного самолёта, положили половину эскадрильи, поднятой в воздух американцами. Это был прямой бой между нашими лётчиками и американскими. То есть мы воевали и в эти благополучные вроде тихие 1950-е.
Пожалуй, главное отличие СВО состоит в том, что мы впервые фактически воюем с народом, который является нашей частью. Это гражданская война. Аналог Гражданской войны 1917–1921 годов, в которой мой дед участвовал на стороне красных. И которая, по некоторым подсчётам, унесла 9 млн жизней наших соотечественников. Это самое страшное, что можно только придумать. Катастрофа, когда брат воюет с братом.
В каком-то смысле и сегодня также с той лишь разницей, что это какой-то одичавший брат, потерявший свою веру, потерявший свою историю, потерявший свои корни. Вот этот одичавший брат в виде бандеровского режима, который говорит по-русски прекрасно так же, как я. Удивительный в этом смысле враг, потому что, когда брат превращается в нечто худшее, чем даже самый большой враг твой, то и война другая.
Война другая, и ненависть другая. Очень тяжёлая война. И она предполагает какие-то особые формы ведения. Как бы там мы сегодня ни говорили, мы многого не делали из того, что мы бы делали, если бы это была не Украина. Даже с точки зрения применения тех или иных средств поражения мы понимаем, что Киев — это русский город, Днепропетровск и Харьков — русские города. Одесса — русский город. Перепись 1903 года показала, что в Одессе менее процента людей называли себя украиноязычными. Там были русские большинство, евреи, поляки. Украинцами себя там никто не называл — меньше процента.
В феврале 2026 года вы заявили, что США обладают ключевыми ресурсами для того, чтобы переломить ситуацию вокруг Украины в сторону мира. Но почему мир до сих пор не наступил?
Олег Морозов: Потому что американцы не применяют эти ресурсы по разным причинам. Ключи у них, я думаю, что они могут сегодня, если захотят. Нас ведь не надо заставлять. Нас и нельзя заставить. Вопрос был в том, чтобы мы довели свою позицию до американцев.
Мы её довели. Американцы нашу позицию знают. Как мне кажется, они её даже понимают. Чтобы решение состоялось, надо, чтобы другая сторона приняла те условия. Причём компромиссные.
Мы уже пошли там на целый ряд компромиссов. Нигде не опубликован текст, который обсуждался в Анкоридже. Но, судя по всему, и Трамп поддержал нашу позицию, потому что мы согласились с рядом вещей, которые он предложил и сформулировал как компромиссные. После встал вопрос, что с этим должна согласиться другая страна.
И вот тут-то началось. Когда я произносил ту фразу, которую вы цитируете, я имел в виду, что у американцев сегодня есть инструменты для того, чтобы сделать две вещи: первое — надавить на Зеленского; и второе — надавить на европейцев. Оба ключа у них в руках. И если бы они это сделали, я думаю, что завтра война бы там остановилась на понятных, не скажу на всех наших, но на понятных нам условиях.
И, как мне представляется, на понятных условиях для Украины. По крайней мере, они бы получили какие-то весомые гарантии своей безопасности, чего они выпрашивают, буквально выманивают на бумаге у американцев. Но американцы этого не делают.
Думаю, по многим причинам. Во-первых, они увязли сейчас с головой в Иране, в этом безумии, которое сами совершили, не понимая, куда они влезли.
А во-вторых, они просто не до конца включились в это, полагая, что для них это слишком высокая цена, если давить на европейцев. Или полагая, что это как-то рассосётся иначе без их тотальных усилий. Или понимая, например, что будут в глазах европейцев главным звеном, которое оставит Украину без возможности эффективно сопротивляться.
Понятно, что половина всего, что летает с украинской стороны, держится на американской помощи. Равно как на разведданных, которые дают, в том числе и американцы. Ключи у них в руках.
Значит, будем решать иначе, как говорил наш президент. Не будет этого ключа, будем действовать другим ключом — на поле боя.
Вернемся во внутреннюю политику. Вы занимались вопросами федерализма, писали книги о федеративных системах. Сегодня многие эксперты говорят о де-факто унитаризации России. Согласны с этой точкой зрения?
Олег Морозов: Нет, не согласен. Вообще в мире порядка 26 государств, которые называются федеративными. И нет ни одного, которое было бы похоже на другое. Американская федерация, немецкая федерация, Российская Федерация — это разные виды федерации.
И наша федерация отличается от любой другой тем, что мы федеративное устройство наложили на существующую структуру Российской империи, имея в виду особенности её формирования, существования, когда Россия, расширяясь, вбирала в себя многие народы. Сегодня они получили элементы своей государственности как субъекты Российской Федерации со своими конституциями, уставами, особенно это касается наших национальных, национально-государственных образований.
Кстати сказать, очень часто меня за это критикуют. Многие говорят, что федеративное устройство — это некая слабость России. Вот поверьте мне, как человеку, который вырос и прожил половину своей жизни в Республике Татарстан и который очень хорошо знает, как это устроено. Позвольте не согласиться категорически с этим тезисом и сказать, что это сила и жизнеспособность России.
Потому что любая попытка сегодня, может быть ещё даже завтра, пока кардинально не поменяется что-то в нашей цивилизации, взять и лишить те же республики внутри России каких-то элементов юридической, экономической, в чём-то даже политической самостоятельности, эти попытки будут ущербны и будут нести негатив, а не благо.
Например, Татарстан сегодня активнейшим образом развивает экономические связи с исламским миром. Это канал, через который Россия получает инструмент, влияние на исламский мир. С другой стороны, это канал, через который исламский мир приходит к нам с инвестициями, с технологиями и так далее.
Мир же сейчас изменился. Давайте мы условно запретим Татарстан. Ну, бред же! Поэтому я как раз считаю, что федерация существует, она развивается своеобразно, по тем правилам, которые мы сами себе прописали. Она сегодня точно органичный инструмент нашей жизни.
«По мере того, как происходило превращение Минтимера Шариповича Шаймиева в политика не просто российского, но и мирового масштаба, я многому у него учился, а он как старший товарищ мне всегда патронировал. Он для меня не просто пример, каким политиком надо быть, но и человек, у которого можно попросить совета, уточнить, правильно ли я поступаю», — заявили вы в 2018 году. Чему вы научились у Шаймиева?
Олег Морозов: Вы знаете, если одним словом охарактеризовать Шаймиева как личность, я бы сказал: «Мудрец». Вот он мудрец, он умеет терпеть, умеет ждать, умеет принимать решение тогда, когда он всё обдумал, когда он выслушал все стороны. При этом он очень смелый, отважный мудрец. Он может принимать решения совершенно нестандартные, неожиданные. Это тоже проявление большой мудрости.
Этот талант сродни некой гениальности политической, и Шаймиев в полной мере этим всем обладает. И поэтому я, раскрыв рот, всегда смотрел на него как на политика, учился у него. Это при том, что я ещё имел возможность это делать очно. Я мог у него спросить что-то, попросить у него совета. Что я и делал практически всю жизнь.
Он сегодня в активной жизни, но немножко уже советчик, который со стороны наблюдает за происходящим. Но и сегодня, когда мы встречаемся, мы с ним говорим на разные темы, я задаю ему какие-то вопросы и всегда выслушиваю его очень разумные советы. Он мудрец, и вот этой мудрости надо в политике учиться. Мы же все торопыги, мы все там рвём на себя тельняшку. Мы думаем: «Так лучше». Ни фига подобного!
В политике нужно быть мудрецом. Потому что ошибка, цена ошибки в политике, она несопоставима с любой другой ошибкой. Вот тут, когда ошибаешься, цена этого и человеческие жизни, и социальные потрясения, здесь ошибаться нельзя. Поэтому лучше подумать. Конечно.
Политики в Татарстане всегда были с характером. Они требовательны и к себе, и к федеральному центру. Как вам удается сохранять баланс интересов между Москвой и Казанью?
Олег Морозов: У меня такой проблемы даже нет, потому что я представитель Татарстана в Москве. И я всегда так себя позиционирую, и меня так воспринимают.
Я восемь созывов в Думе представляю Татарстан. Я один срок представлял главу исполнительной власти Татарстана, тогда президента, сегодня раиса — в Совете федерации. Даже когда я работал в Администрации президента, три года возглавлял управление по внутренней политике, всё равно у меня на лбу было написано «из Татарстана». Как ни крути. Хотя я русский по крови, по фамилии, по маме и по папе абсолютно русский человек. Но я плоть от плоти Татарстана.
Вы знаете, я как-то пришёл к такому для себя интересному выводу, когда думал, что такое родная земля. Это не то, где ты родился. Это там, где лежат твои предки. Вот мои предки — мама, папа, бабушка, дедушка, они лежат на кладбище в Казани.
Это моя земля. Я туда приезжаю на могилы. Я там родился, вырос, там всё моё близкое. Мне всё понятно в Татарстане. А Татарстану, на мой взгляд, важно, что у них в Москве есть представитель, который уже имеет политический опыт, для которого парламентская деятельность стала профессией, который оказывает какую-то поддержку республике.
Я участник всех крупнейших проектов, которые Татарстан продвигал на федеральном уровне, и он в них побеждал — Казанский федеральный университет появился, Алабуга, зона проведения Универсиады, тысячелетие Казани. Это всё то, что я продвигал здесь как представитель республики. Я это делал парламентскими инструментами.
Поэтому у меня нет такой проблемы, мне легко, я абсолютно органично погружён и в Казань, и в Москву.
Представьте себе, что у вас на столе есть телефон, по которому вы можете поговорить только с одной исторической личностью — России или мира. Кому вы позвоните в таком случае?
Олег Морозов: Рискованно отвечать, но я позвонил бы Иисусу Христу и спросил бы его: а как вообще можно принять смерть за грехи всего человечества, при этом будучи уверенным, что ты Божий сын, и Отец в эту секунду не избавляет тебя от этих ужасных мучений.
Это для меня до сих пор глубокий философский вопрос. Не думаю, чтобы мне Великий мыслитель, Великий человек и Божий Сын ответил бы на этот вопрос, но мне бы было это очень интересно узнать.
Олег Морозов: Интернационализм — прекрасная идея, хорошо бы к ней вернуться
